Наблюдая за повседневной жизнью обычного, заботливого отца так близко, я впервые почувствовал какую-то странную тоску. Я жил вдвоем с мамой с самого рождения и понятия не имел, что такое отцовская любовь.
Я думал, что отцы, у которых слово «люблю» не сходит с языка — в отличие от папы моего хёна, который только пил и бил нас — существуют только в дорамах. И если бы у меня был такой папа, любил бы он меня так же сильно, как ту Вани из телефонного разговора?
— Чхи У. У тебя же есть я.
Услышав тихий голос хёна, я вздрогнул от неожиданности и поспешно стер ладонью имя, написанное на стекле. Хён, словно читая мои грустные мысли, крепко сжал мою руку.
Да, точно. В этом мире у меня есть мой единственный брат. Как я мог забыть об этом и завидовать чужому счастью?
— Да, знаю.
— Ни о чем не беспокойся. Верь только мне.
— Угу.
— Возьми. Это будет твой талисман, он защитит тебя.
— А? Но это же кольцо... твоей мамы...?
— Потому и отдаю. Ты же мой младший брат.
Обычно хён носил кольцо, доставшееся ему от родной матери, надетым на цепочку на шее. Он всегда говорил, что отдаст его девушке, которую полюбит, когда станет взрослым. Снимая цепочку и надевая ее мне на шею, хён, возможно, подсознательно уже тогда почувствовал какую-то смутную угрозу.
Видимо, филиал разведки находился гораздо дальше, чем мы думали. Все понемногу устали и уснули, и я в том числе.
Не знаю, сколько мы с хёном проспали, прислонившись друг к другу. Я открыл глаза, когда почувствовал, что микроавтобус медленно сбавляет ход.
— Всё готово.
— Охраняйте вход как следует.
— Да.
Сложно сказать, что это было за место — похоже на подножие горы. Путь нам преградили массивные железные ворота, установленные между бетонными столбами. Перед воротами стояли люди в черных костюмах. Я тогда подумал, что разведка действительно охраняет свои объекты очень тщательно.
Водитель и сидевший рядом дяденька опустили окна и перебросились парой слов с охраной. Видимо, это была какая-то проверка личности, потому что ворота из железных прутьев со скрипом открылись, пропуская нас внутрь.
— ...
Я обернулся и посмотрел в заднее стекло. Вслед за нашим микроавтобусом въехали еще два черных седана.
Как только последняя машина оказалась внутри, я увидел, как люди снова запирают ворота. Если мыслить позитивно — это строгая безопасность, но мне почему-то показалось, что нам просто отрезали путь к отступлению.
Я как-то видел по телевизору, что объекты разведки даже на картах не отмечают. Поэтому сначала я подумал, что они и правда могут находиться глубоко в горах, но предчувствие становилось всё более зловещим.
Снова сев ровно, я натянул свою бейсболку еще глубже на глаза. До ворот мы ехали по асфальту, но теперь машину начало трясти на грунтовой дороге, и от этого тревога в груди стала нарастать.
— Так... ребята, выходим.
Мы долго ехали вверх, пока не выехали на участок с более пологим склоном. Как только машина остановилась, дяденька с переднего сиденья обернулся и поманил нас рукой.
Затем он открыл дверь, вышел и кончиками пальцев отряхнул пальто. Пробормотав что-то о том, что в его годы ездить в микроавтобусах уже тяжеловато, он распахнул заднюю дверь и гаркнул:
— Чего застыли? Выходите живо!
— Д-да, выходим.
— Чхи У, держись за меня крепко.
— Угу.
Наверное, в тот момент мы все пятеро интуитивно поняли, что происходит что-то страшное. И я до сих пор твердо верю: увидев два черных седана, подъехавших следом, все подумали о том же, о чем и я. Глядя на выходящих из них амбалов, мы осознали: сбежать нам не удастся.
— Встали в одну линию и пошли вон туда.
— Дяденька, а это точно разведка? Как ни посмотри, это же просто горы...!
— Заткнись и иди молча.
На дрожащий вопрос нуны ответом стала хлесткая пощечина. Когда звук удара эхом разнесся среди густых деревьев, мы все словно приросли к земле.
Бежать можно только тогда, когда есть хоть малейший шанс, но когда человек скован подавляющим животным страхом, тело просто отказывается слушаться. Будь мы хотя бы старшеклассниками, возможно, мы бы попытались дать отпор или завязать драку, но нам было всего тринадцать-четырнадцать лет.
Даже понимая, что всё зашло слишком далеко и нас могут убить, у нас не было ни смелости, ни сил что-то предпринять — мы были просто напуганными детьми. Нам оставалось лишь покорно терпеть.
— Чхи У... кажется, эти дяденьки... плохие люди.
Хён шел, наполовину обняв меня, и его едва слышный шепот достиг моих ушей. Я кивнул и посмотрел на него снизу вверх.
Я впервые видел, чтобы хён, который всегда казался мне неприступной горой, был так напуган. И всё же, даже в таком состоянии он беспокоился обо мне больше, чем о себе.
— Что бы ни случилось, хён тебя защитит... Не бойся, я защищу своего младшего брата.
— Тогда я буду защищать тебя, хён.
Услышав мой дрожащий голос, хён посмотрел на меня, и его взгляд потеплел. Я всегда воспринимал его защиту как нечто само собой разумеющееся — ведь старшие должны заботиться о младших. Но в тот момент я искренне, всем сердцем верил, что теперь моя очередь защищать его. Да, я так думал.
Что... что это такое...
Пройдя минут пять, мы вышли на поляну, где зияла небольшая, но глубокая яма. Шагах в пяти от нее валялись лопаты и кирки, а вокруг были разбросаны пустые бутылки из-под воды.
Не может быть.
Не может быть.
Неужели... мы вот так умрем.
Нет.
Я не хочу умирать. Я не хотел умирать.
Казалось, в моем теле бьются десятки сердец: от макушки до кончиков пальцев не было ни одного места, где бы не пульсировала кровь. Как у рыбы-фугу, выпустившей шипы, все мои чувства обострились до предела и, словно антенны, улавливали дыхание смерти. Это был поистине непередаваемый, парализующий ужас.
— Так, все на колени, по одному. Руки за голову, пальцы в замок.
— У-у-ух... пожалуйста, пощадите... умоляю, не надо...
— Наверное, задолбались тут копать.
— Поясница чуть не отвалилась.
Если бы они делали такое впервые, они бы наверняка суетились, но мужчины были спокойны, словно это их привычная рутина. Даже слушая наши рыдания, они спокойно курили и болтали, не обращая на нас никакого внимания.
— Эй, мелочь! На колени, сказал.
— А-ах! Д-да...
— Ах ты ж мелкий ублюдок. Снимай кепку. Что за неуважение.
Нужно было опуститься на колени лицом к глубоко вырытой яме, но ноги просто не сгибались. Я не упрямился — мое тело просто окоченело, и я не понимал, как заставить его двигаться.
Кто-то пнул меня по ноге, заорав, чтобы я встал на колени. Хён схватил меня за плечи и потянул вниз. Я прижался вплотную к брату и, стоя на коленях, смотрел в эту черную яму, похожую на врата в ад.
Человек, который только что пнул меня, швырнул мою кепку прямо в яму. Казалось, эта брошенная бейсболка — это мое скорое будущее. Страх смерти настолько поглотил меня, что я уже был не способен ни о чем думать.
— Хён... обязательно... защитит тебя... Что бы ни случилось...
— Угу...
Хён смотрел на меня, заливающегося слезами, и его взгляд еще никогда не был таким твердым. Поэтому даже в самом сердце отчаяния я не терял надежды. У меня была абсолютная вера в то, что хён сможет меня спасти.
— Дяденьки, мы виноваты! Мы сделаем всё, что скажете... только пощадите! Пожалуйста?
— Давайте потише.
— Дяденька... дяденьки... умоляю...!
— Тш-ш!
Стояла холодная зима, и даже простое дыхание превращалось в белые облачка пара. А оттого, что наши тела горели от паники и все плакали и кричали, воздух вокруг нас стал совсем густым и туманным. Мы с хёном просто стояли на коленях, не двигаясь, но я видел, как друзья хёна и нуна, рыдая как безумные, отчаянно терли ладони, вымаливая пощаду.
Но дяденьки лишь ковырялись в ушах, словно наши крики их только раздражали. Разве это вообще люди? Именно в тот момент, когда эта мысль промелькнула в голове, и случилась непоправимая трагедия.
— Всхлип... дяденька... дяденька...
— Блять, отвали... отпусти, костюм новый.
— Дяденька, клянусь, я никому не скажу... только пощадите... Если сохраните мне жизнь, я сделаю всё... всё, что прикажете... у-у-ух... всхлип...
Нуна вцепилась в ногу того самого мужчины, который приходил к нам домой и назвался агентом разведки. В такой ситуации невозможно было оставаться в здравом уме, поэтому нуна просто выкрикивала первое, что приходило в голову.
