Чтобы прогнать видения, я зажмурилась сильнее и перевернулась на бок. Подтянула руки и ноги к груди и сжалась в комок изо всех сил.

«А ведь если подумать…» — и тут обрывок воспоминания, в последнее время забытый, наконец чуть слышно вгрызся в уголок сознания.

Когда-то я хотела сорвать цветок.

Ради себя… Когда-то я решила, что ради того, чтобы жить по-человечески, удержу его подле себя — пусть даже придётся сорвать этот цветок.

Делать его несчастным я, разумеется, не собиралась, но даже если в итоге он стал бы несчастен, ради себя я была вполне готова снести и такую печаль, и такую жалость. Думала с удобной для себя лёгкостью: ну а потом снова сделаю его счастливым — и дело с концом.

Но это намерение давно забылось и исчезло без следа.

Теперь у меня нет ни такой мысли, ни такого желания.

Цепляться-то я, конечно, могла бы…

Но оттолкнут — и всё. Жалкое, бессильное барахтанье, не более.

К тому же это было будущее, о котором неизвестно, наступит ли оно вообще.

Воображая счастливое будущее, в котором он с радостью меня принимает, я понемногу проваливалась в сон.

* * *

Понедельник, с утра — пара по «Пониманию искусства». Ги Ин Хва усадил меня в машину и, не заезжая к дому Но Чжу Ын, направился прямиком в университет.

Я-то, само собой, думала, что и Но Чжу Ын поедет с нами, и потому села на заднее сиденье; теперь я недоумевала, но допытываться, почему мы не едем за Чжу Ын-сонбэ, не стала.

Сказал бы заранее — я села бы вперёд... От обиды я чуть надула губы.

Благодаря бальзаму, который я при каждом удобном случае мазала с субботнего вечера, губы заметно поправились.

Только они без нужды блестели и лоснились, и я слегка переживала: вдруг Ги Ин Хва, как и в прошлый раз, когда я накрасила губы помадой, снова поморщится с недовольным видом.

Я даже заранее заготовила, чем парировать, если он что-нибудь скажет, но всё это оказалось напрасно: он пристально посмотрел на мои губы и не сказал ни слова.

На парковке у дома он мельком взглянул на часы и спросил только:

— Сейчас?

Я не поняла, к чему это, и растерянно молчала, а он тихо добавил:

— Сегодня днём у меня нет времени.

Я сразу поняла, что речь о поцелуе.

Помедлив, я ответила «Сегодня не надо» и забралась в машину.

Сама не знаю почему, но причина, если её искать, была, кажется, в том, что утром слишком светло.

Требовать такого с самого утра было отчего-то стыдно и неловко перед ним.

Непонятно, откуда такое чувство к человеку, которому поцелуй милее, чем держаться за руки… но как бы там ни было, оно было.

А ему — тут же открывшему дверь и севшему за руль — я промямлила в оправдание:

— Губа треснула. — И торопливо прибавила: — Завтра-то всё будет в порядке…

Я боялась, как бы он, чего доброго, не подумал, будто я отказываюсь его целовать.

И переживала, как бы он невпопад не решил, что условие, которое я выставила — «каждый день», — можно и манкировать, и не отнесся бы к нему легкомысленно.

«Отказаться-то я могу, а сонбэ — нет». Такое правило я чуть было не добавила, но сдержалась. «Как ни крути, это уже я одна перегибаю палку…» — рассудила я.

Так, в его машине, мы промчались по знакомой дороге и доехали до университета.

Я думала, что Но Чжу Ын и сегодня прогуляет — как тогда, когда мы повздорили по дороге на учёбу. Ведь с пятничной ночи и до субботнего рассвета её жестоко терзали те негодяи.

Пусть встречалась она с ним и не по большой любви, но перенести такое сразу после того, что устроил ей мужчина, с которым она встречалась, — потрясение наверняка было немалым, нетрудно догадаться.

Как бы ни была она крепка духом и привычна ко всяким передрягам — а уж тут наверняка…

Однако в аудитории, куда мы вошли за пять минут до начала пары, Но Чжу Ын уже сидела на месте у задней двери.

Вскинув глаза, она наблюдала за нами, только что вошедшими, а затем движением подбородка показала Ги Ин Хва: иди сюда, садись.

Рядом с Но Чжу Ын, словно заняв место заранее, лежала знакомая, не раз виденная сумка. Все остальные места в задних рядах были заняты.

Ги Ин Хва на миг задержал взгляд на Но Чжу Ын, потом перевёл его на меня. Раньше он, не колеблясь, направился бы туда, но теперь, похоже, медлил, не решаясь сдвинуться, — из-за меня.

Слегка нахмурив брови, Но Чжу Ын сказала вслух:

— Вот, твоё место.

Её звонкий, особенный голос прозвучал довольно резко, и несколько студентов с откровенным любопытством повернули к нам лица.

Взгляды одного-двоих из них надолго задержались на мне.

Взгляды эти были вроде бы привычными — и всё же чужими.

Те самые, что преследовали меня всю дорогу — от машины, через вход в здание, по коридору.

Взгляды, что всегда липли ко мне, стоило мне появиться вместе с этими двоими — Ги Ин Хва и Но Чжу Ын.

Эти взгляды, напоминавшие дешёвую вредную закуску, всегда чуть-чуть меня обходили. Они смотрели на нас — но не на меня.

А сегодня что-то казалось не так. Люди определённо смотрели на меня. Не как на фон, реквизит или комнатного зверька — а по-настоящему на меня…

И ощущение было не таким, как от тех взглядов, что в пору, когда я ходила одна, наблюдали за мной с любопытством и жалостью.

Надо полагать, дело было в том, что выглядела я не как обычно.

Сегодня — с короткой, чуть куцо подстриженной чёлкой и без очков — я оставляла открытыми и брови, и глаза.

А ещё попробовала способом, которому как-то раз научила меня мать главы клуба Кан Мо А, слегка завить волосы.

Свитшот нейтрального цвета, свободные джинсы. Большой рюкзак и белые кроссовки.

В остальном наряд был как всегда, и всё же, видимо, что-то в облике переменилось.

В отличие от членов клуба, осыпавших меня похвалами и твердивших, что красиво, эти, может, и пялились просто потому, что вид у меня был странный.

Так или иначе, взгляды эти были мне неприятны, и, чтобы стряхнуть их — липнущие к коже, тягучие, точно патока, — я первой двинулась с места.

Обогнув Ги Ин Хва, что стоял на шаг впереди, я села на свободное место — двумя рядами впереди заднего ряда, где расположилась Но Чжу Ын.

Ги Ин Хва какое-то время смотрел на меня сверху вниз, а потом молча прошёл и сел на место, что заняла для него Но Чжу Ын.

Групповое задание давно осталось позади, и теперь не было никакой нужды нам троим жаться в рядок.

И всё же каждую неделю мы садились вместе, словно по молчаливому уговору, — и немалую роль в этом играло моё упорное желание, чтобы непременно было так.

Ведь я всякий раз не ленилась подстроить время прихода под них двоих и кое-как раздобыть у задней двери три места — рядом или одно за другим.

Но сегодня Но Чжу Ын меня опередила.

Рядом с покорным «ничего не поделаешь» уживалась спокойная уверенность: сейчас вовсе не обязательно цепляться за такие вещи.

Начало семестра, когда то, что мы ходим на одну пару, я считала спасительным канатом и отчаянно цеплялась за возможность попасть с ними в одну группу — вплоть до полной бесцеремонности, — казалось теперь делами давно минувших дней.

А ведь не прошло и двух месяцев, всего-навсего к двум месяцам идёт…

Вскоре в аудиторию вошёл профессор, и взгляды, до того косившиеся на меня и на нас, тут же разбежались по своим местам.

Когда началась пара, я попыталась сосредоточиться на материале. Но в перерыве посреди занятия не сумела помешать тому, чтобы все чувства устремились к заднему ряду.

Но Чжу Ын тихо-тихо что-то говорила Ги Ин Хва.

Голосом, в котором густо сквозила усталость, но самым ровным и спокойным за последнее время…

Будто изливала душу самому надёжному человеку на свете…

Но Чжу Ын рассказывала, что из-за позднего возвращения в ту ночь сейчас в холодной войне с бабушкой. Что бабушка до тошноты её пилила: сколько раз ей ещё закрывать на всё это глаза? Что, грозно нависая, пригрозила: случись подобное ещё раз — и тогда она доложит отцу обо всём её скверном поведении, всё до единого.

Рассказывая это, Но Чжу Ын то гневно бормотала: «Да кто она вообще такая, чтоб…», то по-подростковому, с бунтарским надрывом, язвила над собой: «Не съезжаю — точно затем и держусь, чтоб всё это терпеть».

И о собственной бабушке она, не стесняясь, говорила «старуха». А то и преспокойно величала «выжившей из ума старой каргой».

Под конец она, кажется, холодно процедила сквозь зубы: «Чокнутая стерва…» — но так тихо, что толком было не разобрать.

В аудитории стоял шум из-за компании громко галдящих студентов. И всё же, ловя эти слова до предела обострившимися чувствами, я ощущала, как сердце ни с того ни с сего колотится — хотя дело было вовсе не моё.

В общих чертах я и так знала, но всё же подумала: с бабушкой у неё, оказывается, не лучше, чем с отцом…

И ещё подумала: вот, оказывается, как — она и такие личные вещи может выкладывать здесь, будто и скрывать-то нечего…

Чувство удивления и чувство страха быстро сменяли друг друга.

Ведь то, как держалась сейчас Но Чжу Ын, выглядело так, словно она хотела возвестить всему свету: «Вот до чего я презираю собственную бабушку»…

Словно выставляла напоказ, до чего разрослась застарелая злоба, словно ранила саму себя, лишь бы опозорить бабушку…

Но, к счастью, прислушивались к её словам, похоже, только мы с Ги Ин Хва.