Как дурочка, я страшилась перемены, которой полагалось бы радоваться…

Так нельзя. Так нельзя, и нельзя, взвешивая да прикидывая вероятность провала, дрожать от тревоги.

Когда в руках не было ничего, я, напротив, могла идти напролом, а стоило что-то заполучить — и сделалась самой большой трусихой на всём белом свете.

От сухого ветра, налетевшего на парковку, защипало губы.

Было видно, как за домом напротив солнце мало-помалу клонится к закату.

Похоже, прошло уже немало времени с тех пор, как, проводив Ги Ин Хва, я застыла на парковке первого этажа.

Когда я кое-как вытерла губы тыльной стороной ладони, середину нижней кольнуло — будто она треснула.

Я провела по ней кончиком пальца — выступило немного крови.

Накатила досада — так и знала, — а вместе с ней запоздалое самобичевание: надо было хоть чем-нибудь помазать.

Губы, всегда пребывавшие в обыкновенном, нормальном состоянии, даже в разгар зимы не требовали особого ухода.

До сих пор было так, но впредь, возможно, будет иначе.

Помимо всего прочего, мне подумалось, что ухаживать за ними, пожалуй, придётся усерднее — больше, чем за просто нормальными.

Стоило вспомнить губы Ги Ин Хва — глянцевые, гладкие, упругие, до невозможности мягкие, — и становилось ясно почему.

Вместе с этим воспоминанием в голове снова всплыл и тот вид, что я разглядела прошлой ночью в зеркале ванной, вернувшись домой.

Если съязвить — зрелище было то ещё.

Обе щеки бледно розовели, как спелый персик, а мутные зрачки влажно поблёскивали и оттого выглядели жутковато. Веки покраснели, а главное — губы припухли и алели. Краснее, чем красные губы Ги Ин Хва, всегда наводившие на мысль о цвете крови.

Тонкая кожа выглядела так, что тресни она в любой миг — и то было бы неудивительно.

Никаких следов размазавшейся помады не было.

То ли он, так усердно тёрший их большим пальцем, ловко стёр всё дочиста, то ли начисто слизал…

«Хвастал же, что брезгливости в нём ни на грош, — и впрямь, видно, так», — отрешённо подумала я, глядя в зеркало.

Снова на парковку налетел сухой весенний ветер, и я, словно прячась от него, опустила голову.

Так, с опущенной головой, я выбралась из здания и пошла вниз по улице.

Я направлялась в аптеку.

Дома ничего вроде бальзама для губ не было, и я шла его купить…

Прошлой ночью у подъезда Ги Ин Хва вернул мне сумку. Я думала, он отдаст заодно и пакетик с лекарством, но он этого не сделал, и это удивило.

На тыльной стороне ладони у Ги Ин Хва, с которым я снова встретилась днём, был наклеен пластырь. Два пластыря внахлёст, на бугристом месте, где выпирали костяшки…

Похоже было, что это тот самый, который я ему купила, но всю вторую половину дня я тряслась от пустой тревоги и потому делала вид, будто его не замечаю. И не сумела толком порадоваться этому — плоду того, что он выслушал мои капризы и пошёл навстречу.

Я жалела об этом.

«Порадуюсь хотя бы сейчас», — решила я и ускорила шаг.

Впредь буду от души радоваться даже самой малой, самой пустячной мелочи и не стану тревожиться, — давала я себе зарок, всякий раз опуская голову, когда налетал ветер.

Будущее по природе своей неопределённо, и ничто в настоящем не гарантирует ещё не наступившего будущего.

Оно лишь морочит голову, делая вид, будто гарантирует, будто всё так и будет.

А значит, не насладиться настоящим — только себе в убыток.

Не буду оставаться внакладе.

Ты ведь не любишь оставаться в проигрыше.

К тому же я когда-то решила, что буду отдавать Ги Ин Хва только любовь, что подойду к нему, неся в себе лишь это.

Это решение в силе и теперь.

Без устали успокаивая себя и давая обещания, я дошла до аптеки и купила два бальзама для губ.

Один тут же распечатала, намазала губы и сделала круг по району.

По дороге домой отправила Ги Ин Хва сообщение.

Написала, что благодарна: за то, что позвал сегодня в больницу и вместе со мной выслушал результаты обследования… что наклеил купленный мной пластырь…

Ответа не было, но и этого было довольно.

Когда я почти дошла до дома, телефон завибрировал. С надеждой — не Ги Ин Хва ли — я взглянула, но на экране высветилось имя секретаря Вон.

Секретарь Вон коротко, по телефону, сообщила, чем закончилось дело с Ким Сок Ханом и ростовщиками. И добавила, что, прежде чем звонить мне, сначала позвонила и всё рассказала Ги Ин Хва.

Мне было любопытно, откуда секретарь Вон знает номер Ги Ин Хва, но я не стала спрашивать.

Ведь я видела, как она протянула Ги Ин Хва визитку. И предположила, что, наверное, потом он сам с ней и связался.

Чтобы полностью уладить дело Ким Сок Хана, им ведь нужно было знать контакты друг друга…

Так или иначе, к счастью, дело это, похоже, благополучно завершилось.

Я ещё раз поблагодарила и уже собиралась повесить трубку, когда секретарь Вон, выдержав короткую паузу, спросила.

Была ли я сегодня в больнице.

Мне вспомнилось, как прошлой ночью я ответила ей — а она предлагала связаться с главврачом, — что всё в порядке и в этом нет нужды, и оттого стало немного неловко.

Удивляло и то, что я только-только побывала в больнице, а до секретаря Вон уже дошли вести.

Подумав, что вот теперь-то я узнала, до чего быстры доклады директора Сон, я ответила лишь, что да, ездила сегодня на обследование и, как всегда, ничего особенного не нашли.

«Что отвечать, если спросит про Ги Ин Хва…» — пока я ломала голову, секретарь Вон, не задав больше ни вопроса, лишь сказала, что свяжется в следующий раз, и повесила трубку.

Похоже, людей из родительского дома Ги Ин Хва особо не интересовал. А секретарь Вон, кажется, придерживала язык, боясь меня смутить…

Возможно, вскоре меня вызовет бабушка, но к Ги Ин Хва это не будет иметь никакого отношения. Дело будет лишь в том, что я по личным надобностям задействовала бабушкиного человека и доставила ей хлопот…

Вернувшись домой, я помылась, сделала задание и почитала книгу.

Ответа от Ги Ин Хва по-прежнему не было.

Когда уже близилась полночь и я готовилась ко сну, пришло письмо от moralnoral.

Получив прежде его письмо о том, что он когда-то был женат на «анестетике», я отправила ответ с вопросом — зачем он рассказывает мне такие личные вещи.

Не ждёт ли он, что я о чём-нибудь его расспрошу.

Или, может, ему есть что сказать мне на сей счёт.

Поскольку единственной целью общения с moralnoral был сбор сведений, с моей точки зрения в том, что он по доброй воле выдавал о себе личные данные, не было ничего ни плохого, ни неприятного.

И всё же то, что я не понимала его намерений, постоянно не давало мне покоя. Мысль, что доверять ему нельзя, неизменно оставляла в уголке души неприятный осадок.

Ведь во фразах, что он небрежно ронял как ни в чём не бывало, сквозило что-то настораживающее и гадкое — будто он прощупывает меня и ловит на крючок.

Поэтому я прямо спросила о его намерениях, и пришедшее теперь письмо было ответом на это.

Переодевшись в пижаму, я села за стол и щёлкнула по письму.

«Вы спрашивали, почему я выкладываю вам, fromhell1818, чересчур много личных сведений? Полагаю, это вам известно лучше.

Мне казалось, вы и поддерживаете общение именно затем, чтобы услышать от меня подобные вещи, — разве нет? Я всё это время так и думал…

Мне было до того неловко, что я так и не сказал об этом раньше, но вы и не представляете, как я обрадовался и каким трепетом меня охватило, когда я наткнулся на ваш пост в «Призраках двадцатого века».

За свою не такую уж короткую жизнь я и сам впервые встретил такого же телепата-сенситива. А потому мне только и остаётся цепляться за вас, лишь бы как-нибудь продолжить общение. ^^

А ещё вы спрашивали, есть ли мне что сказать в связи с тем, что я был женат на «анестетике»… Да, есть.

Рядом с вами, fromhell1818, сейчас, по всей видимости, есть человек, в котором можно заподозрить анестетика, и, похоже, этот человек вам очень небезразличен, — оттого, не в меру тревожась, я и позволю себе кое-что сказать.

Как я уже говорил однажды, анестетики — несчастные люди. Нельзя из сенситивской жадности пытаться удержать несчастного человека. Несчастный человек становится ещё несчастнее. Это значит окончательно сломать и без того сломленного. Лишить его даже шанса на исцеление.

Очень прошу вас, fromhell1818, не совершать такого эгоистичного и глупого поступка».

Как и в прошлый раз, я прочла письмо moralnoral, а потом перечитала ещё раз.

Но по иной причине, чем тогда.

Этот ответ moralnoral разительно отличался от прежнего.

Будто писал совсем другой человек.

Он казался настоящим старшим — и как сенситив, и просто как человек явно старше меня. И не в смысле «в годах», «пожилой и дряхлый», а по-взрослому. От одного-единственного письма во мне зародилось даже какое-то подобие доверия.

И письмо это заставило меня хоть немного раскаяться в той, прежней себе, что до сих пор ему не верила — не верила и использовала лишь как источник сведений.

Но не более того.

Его совет, продиктованный лишней тревогой, я прочла со вниманием, но в душу не приняла.

Ведь Ги Ин Хва — не несенситив.

И даже будь он не телепатом, я не сделала бы его несчастным.

Ведь подходила я к нему, имея по меньшей мере такую уверенность в себе.

Но стоило лечь в постель и закрыть глаза, как под сомкнутыми веками, точно навязчивая идея, снова и снова всплывали нежеланные видения и мучили меня.

Я, что любой ценой цепляется за него, лишь бы удержать… я, что взывает к его жалости и умоляет, — снова и снова, точно призрак, в кромешной, без единого луча, тьме…