— Что у тебя на душе.

Закрыв все окна и заглушив двигатель, Ги Ин Хва с лёгким запозданием потребовал ответа.

Неужели это нужно непременно проговаривать вслух…

Он сыпал соль на и без того растревоженную душу, и оттого был мне противен, но объяснить, что со мной творится, я и сама не умела — а потому терялась.

На душе было невыразимо горько, но и одним словом «горько» всего не передать, и я лишь жалко промямлила:

— У меня на душе… ну вот так…

Однако отступать так легко Ги Ин Хва, похоже, не собирался.

— Что значит — так.

Та упрямая дотошность, что порой проскакивала у него в самых неожиданных местах, видимо, включилась именно сейчас.

Я молча смотрела на его профиль.

— …

В моих глазах, должно быть, читался укор.

Ги Ин Хва не глядел на меня такую — какое-то время смотрел прямо перед собой, а потом открыл дверцу.

— Что, это тоже тянет на штраф? Извини, но на сегодня хватит. Хочешь — давай завтра.

Он бросил это быстро и буднично и вышел из машины.

Я тупо сидела и молча смотрела, как захлопывается водительская дверь, как затем открывается задняя и он, наклонившись, достаёт мою сумку.

Пережёвывая только что услышанное, я невольно усмехнулась.

Уму непостижимо.

«Когда это я требовала оплату штрафа», — мелькнуло у меня.

Первым предложил он, а я лишь откликнулась.

Но тут же встряла бестактная совесть и попрекнула мой наглый эгоизм, который только и знал, что валить вину на других: разве нельзя было отказаться?

Разве не ты воспользовалась чувством ответственности Ги Ин Хва?

Когда он на полпути захотел остановиться — что ты сказала?

Разве, когда Ги Ин Хва спросил: «Может, прекратим?» — не ты решительно воспротивилась?

Разве не ты канючила, что нельзя прекращать, что не хочешь останавливаться, что пусть он не останавливается, — точно ведь ты?

Несправедливость была вопиющей, но и просто упиваться обидой было не к месту, и оттого меня охватывали злость, головокружение, и я совершенно не могла сообразить, как быть.

Ги Ин Хва легонько постучал по стеклу со стороны пассажирского сиденья и поторопил:

— Ты чего? Не выходишь.

Сжимая в руке пакетик с лекарством, я выбралась из машины, с шумом захлопнула дверь и с вызовом обернулась к нему:

— Когда это я говорила, что дам штраф из-за такой ерунды?

И с этими словами сунула пакетик ему в руки.

Ги Ин Хва перехватил насильно всунутый пакетик рукой, в которой не было сумки, и небрежно отозвался:

— Ну нет так нет.

Похоже, всё, что касалось меня, давалось ему так легко.

Хочешь — делай, не хочешь — не надо…

Когда что-то не по нраву, он въедливо и язвительно допытывается, но в итоге, какой бы ответ ни услышал, ему всё безразлично…

В самый неожиданный момент, по непонятной причине вдруг выдаёт чувство…

И не успею я, удивлённая и растерянная, толком разобраться, что у него на душе, как это чувство исчезает без следа…

Точно наваждение.

Потому в схватке с ним я всегда вела заведомо проигрышный бой.

Так было с самого начала.

Даже в тот миг, когда я ухватилась за его слабое место и шантажировала, оробевшей была я, а спокойно державшим в руках инициативу переговоров — он.

Но я знала те самые решающие слова, что задевали его за живое.

Слова, причину действия которых я не понимала, но реакцию которыми вызывала наверняка…

— Поцелуи и всё такое мне ни к чему, лучше за руку подержите.

Когда я протянула руку и потребовала этого, он, уже направлявшийся к подъезду, замер и обернулся.

Даже в темноте было видно, как омрачилось обращенное ко мне лицо.

Думая о том, что и при ежедневных рукопожатиях всё одно и то же, я поторопила его смелее обычного:

— На сегодня ведь ещё не выполнено. Что такое, не нравится за руку держаться?

Ги Ин Хва переложил пакетик в руку с сумкой и нехотя взял мою протянутую ладонь. При этом отозвался без всякого старания:

— Я же постоянно говорю. Что не нравится.

— Сильнее, чем поцелуи?

Когда дело доходило до штрафа, мне даже казалось, что он, напротив, проявляет рвение, — так почему же не нравится именно держаться за руки?

Может, потому, что это не обязанность и не ответственность, а чистое моё принуждение?

Мне подумалось, что в прошлой жизни он, возможно, был собакой.

Псом, которого до полусмерти муштровали одной только командой «лапу», пока у него не появилась травма, и хозяин его не бросил.

Человеком, переродившимся с памятью такой собаки.

Пока я предавалась этой нелепице, Ги Ин Хва произнёс:

— Сильнее, чем поцелуи.

Я посмотрела на его руку, что слабой хваткой держала мою, и подняла взгляд.

Я не понимала, как можно не любить держаться за руки сильнее, чем целоваться.

Но, с другой стороны, отчасти это было объяснимо: целоваться вот так он мог именно потому, что поцелуи были ему сравнительно не так противны.

Чужую слюну он принимал без малейшего стеснения.

И просьбу быть нежнее исполнял более чем сполна.

Сперва он, похоже, и не думал пускать в ход язык, но в конце концов всё же скользнул им мне в рот.

Возможно, это была просто привычка.

Его привычка во время поцелуя.

«Поцелуй для этого человека и впрямь ничего не значит…» — это осознание снова скользнуло у меня в голове.

Человек, которому было не противно целоваться с кем попало.

Человек, привязанный к собственному «телу» не больше, чем к «деньгам».

Человек без привязанности к телу — и при этом особенно не выносящий именно держание за руку со мной.

А раз так, то нет причины, чтобы какой-то там поцелуй служил штрафом.

Поэтому я сказала:

— Если за руку держаться вам противнее… тогда впредь давайте сделаем штрафом держание за руки. А целоваться будем каждый день.

Ги Ин Хва молча смотрел сверху вниз на меня, пристально глядевшую на него снизу, а потом отпустил руку.

— Что, что-то не так?

Спросив это наполовину из вредности, наполовину из упрямства, я, чтобы не оробеть, упрямо вскинула голову.

Глядя на меня глазами, чьи мысли в темноте было ещё труднее прочесть, он наконец с лёгким вздохом заговорил:

— Ничего не так. Если только выполнишь условия. Но вот…

— …

— Почему ты злишься всё это время?

Он тихо спросил это у меня, державшей голову прямо, точно сурикат на дозоре. А потом тут же повернулся спиной и зашагал к подъезду.

Под оранжевым светом сенсорной лампы, вспыхнувшей над ним, он неторопливыми и в то же время сноровистыми движениями набрал код на электронном замке. Вскоре, придержав открытую дверь, посмотрел на меня, словно приглашая: заходи.

С раскрасневшимся лицом — лицом, которое, наверное, пылало непрерывно ещё со вчерашней ночи, — я отрешённо смотрела на него и сдвинулась с места лишь тогда, когда сенсорная лампа уже почти погасла.

* * *

Часть 8. И снова сталкинг

В субботу, ближе к вечеру, мы с Ги Ин Хва поехали в больницу. Он сказал, что записал меня заранее. Через директора клиники Сон, на моё имя.

Подумав, что, видимо, ради этого он и созванивался с директором Сон заранее, я всё же промолчала.

Не стала говорить ему и о том, что приём и обследование можно пройти и без записи.

Просто молча сдала те анализы, которых он хотел, дождалась и услышала, что никаких отклонений нет.

Директор Сон, как всегда, держался со мной по-деловому, а своё любопытство к Ги Ин Хва унял тем, что несколько раз украдкой на него взглянул.

О сегодняшнем, наверное, доложат в родительский дом.

Мне было всё равно. После того, что случилось прошлой ночью, о существовании Ги Ин Хва там и так уже наверняка знали…

Хотя платить за больницу было не нужно, Ги Ин Хва расплатился своей картой, и даже этому я не стала мешать.

Выйдя из больницы, мы вместе поели в ближайшей закусочной, где подают пэкпан [1].

[1] недорогой комплексный обед — рис, суп и несколько закусок.

Когда я, не съев и половины, отложила ложку, он принялся понукать меня поесть ещё.

Раньше ему было безразлично, что я ем, ем ли вообще и сколько, но после того как он заявил, что берёт ответственность на себя, начал высказывать недовольство, которое и недовольством-то не назовёшь: то почему я так мало ем, то что ни разу не видел, чтобы я ела с аппетитом, — а сегодня дошло и до нотаций, мол, надо есть больше…

В конце концов отложить ложку мне удалось, лишь опустошив половину тарелки.

Если хорошенько подумать, ничего странного в его поведении не было.

Он ведь мне говорил.

Что в том, что я отощала до состояния «кожа да кости», есть и его вклад…

И что же будет тогда, когда я вернусь в прежнее тело — в тело, что со стороны выглядит здоровым…

Погрузившись в такие мысли, я доехала на его машине до дома, и у подъезда мы коротко поцеловались.

А потом он снова куда-то уехал.

Хотя до подработки ночным охранником ещё оставалось время — будто у него были какие-то другие дела.

На моё требование, брошенное прошлой ночью почти из упрямства, — изменить штраф, сделав наказанием держание за руки, а целоваться вместо этого каждый день, — он поставил вот такие условия.

По возможности — на улице.

Если без помещения никак — то с открытым окном и коротко.

Мелкие пожелания на каждый день он, так и быть, исполнит, но такого перебора, как в прошлый раз, — нельзя.

Я молча выслушала это и молча кивнула.

И при этом подумала: больше я никогда ничего, что касалось бы поцелуев, у него просить не стану.

Дело было не в гордости.

Просто в этом больше не было смысла.

Я ведь могла бы умереть, так ни разу за всю жизнь и не испытав этого, — а раз тот единственный раз уже случился, во мне жила и мысль, что и этого довольно.

Если есть что вспоминать — этого достаточно.

С поцелуем так было можно.

Но ездить с ним в больницу, то, как он звонил директору Сон и вёл себя точно мой опекун, как понукал меня есть больше, — это было совсем другое дело.

Такое в воспоминание не превратишь.

Если мне не удастся остаться с ним рядом, эти воспоминания я буду мучительно перемалывать снова и снова.

Страшась этого, я и провела сегодняшний день.