Онлайн чтение книги Забытый луг The Forgotten Field
50 Эта любовь подобна проклятию (49)

Лицо Талии перекосило от злости и она с силой ударила его по щеке.

— Омерзительный ублюдок! Ты не успокоишься, пока не испортишь мне всё?!

В темноте слабо блеснули его голубые глаза. Но выражение лица, с которым он смотрел на неё, было по-прежнему холодным. Этот непоколебимый хладнокровный взгляд был невыносим.

Талия вскинула руку и провела ногтями по его щеке. Баркас, не дрогнув ни на миг, перехватил её запястье и окинул взглядом весь переполошившийся лагерь.

Его ледяные глаза последовательно скользнули по лицам побледневших фрейлин, растерянных рыцарей и женщины, которая, закрыв обожжённую щёку, тихо всхлипывала.

Из его уст сорвался сухой вздох.

— Отведите её к лекарю.

Он едва заметно кивнул в сторону женщины и тут же повернулся.

Талия забилась, закричала:

— Кто тебе позволил! Эта женщина — преступница! Её нужно обезглавить прямо сейчас!

Краем глаза она заметила, как на шум сбежались люди и теперь перешёптывались, наблюдая за происходящим. Но ей было уже не до достоинства. Она закричала на весь лагерь:

— Проклятый ублюдок! Какой же ты рыцарь после этого?!

Но Баркас даже не моргнул.

Он молча пересёк пространство между шатрами и вошёл внутрь. Не говоря ни слова, он уложил её на широкое ложе.

Талия даже не сразу поняла, что он затащил её в собственную спальню. Всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы излить накопившуюся ярость.

— Ты никогда меня не защищал! Никогда! Всегда позволял мне страдать, доводил до изнеможения! И даже сейчас… не собирался спасать меня, да? Ты хотел, чтобы я умерла. Потому и бросил меня там, верно? Не пришёл сразу, не бросился за мной! Я всё знаю!

Он проигнорировал её крики, прижал её запястье к кровати и разжал её пальцы.

С покрасневшей, покрытой ожогами кожи сочилась кровь и сукровица. Баркас поморщился и взял с полки маленький стеклянный флакон.

Увидев, как он выливает на её рану незнакомую жидкость, Талия взвизгнула:

— Не надо! Не трогай! Оставь меня!

Он молча смазал её ожог мазью и начал туго заматывать руку белой повязкой.

Талия всё это время изо всех сил била его свободной рукой по плечу, но вскоре силы иссякли, и она обмякла.

Баркас посмотрел на неё сухим взглядом и медленно поднялся.

— Я принесу успокоительное.

Талия, спрятав лицо в подушке, тяжело дышала, потом медленно подняла глаза на него. Он спокойно подошёл к полке у дальней стены и стал перебирать бутылочки.

В её памяти всплыл образ: его спина, когда он бежал к Айле. Жгучая боль накрыла с головой.

Талия произнесла с перекошенной злобой:

— Наверное, ты до смерти ненавидишь, что я ещё жива, да?

Его рука на мгновение замерла, застыв над полкой.

Он долго стоял, не шевелясь, а потом неестественно медленно повернулся.

Лицо было словно очищено от всех эмоций, идеально выровнено — и от этого внутри у неё что-то хрупкое окончательно сломалось.

На губах появилась мёртвая усмешка.

— Как же обидно, правда? Упустить шанс избавиться от меня, как от бельма на глазу.

Слёзы, наконец, хлынули из глаз и скатились по щекам. Его холодное лицо казалось теперь размытым, как в воде.

Он подошёл и наклонился к ней. Стеклянный флакон коснулся её нижней губы.

— Выпейте. Вам станет легче.

— Не нужно.

— …

— Мне больше ничего от тебя не нужно.

Баркас молча поставил флакон.

В тот момент огонёк лампы померк, и густая тень легла на его лицо.

Это не имело значения. Она и без того знала, какое у него выражение: как всегда, равнодушное, а может, с ноткой усталости и раздражения.

Она отвернулась от него.

Он долго смотрел на неё молча, потом вышел из шатра.

Талия прислушалась к удаляющимся шагам, затем медленно опустила руку и ощупала ногу. Она оказалась твёрдой, как деревянная колода.

Калека.

Она поспешно прогнала прочь промелькнувшее в голове слово.

Этого не может быть. Это просто болтовня тех, кто её ненавидит.

Во дворце было полно выдающихся целителей. А у матери наверняка были знакомые маги, практикующие даже запрещённые заклинания.

Они точно, чего бы это ни стоило, излечат её.

А потом… Потом она с гордостью покажет своё безупречное тело тем, кто смеялся над ней.

Сжав ноющее колено, Талия медленно опустила веки.

* * *

Торжественное шествие, начавшееся у дворца, обратилось в зловещую похоронную процессию.

Свита императорской семьи сменила алые мундиры на чёрные робы, а рыцари накинули поверх доспехов мрачного цвета плащи.

Повозки, прежде нагруженные дорогим вином, шелками и украшениями, теперь везли тридцать четыре аккуратно уложенных тела. Музыканты, расставленные на равных промежутках, играли погребальный марш на глухих низких тонах.

Талия безучастно вслушивалась в звуки, глухо доносившиеся в её карете, и вдруг ощутила, как затихшая боль вновь обострилась. Она с трудом нащупала курильницу.

В холодной латунной чаше осталась лишь горстка пепла.

Выругавшись сквозь зубы, Талия с усилием приподнялась с подушек, потянулась к ящику под сиденьем и достала новый курильный сноп.

Он был сплетён из засушенного ледника, цветков вечерней примулы, листьев мандрагоры и красной щепки.

Воткнув его в чашу, она зажгла огонь магическим кристаллом, и едкий дым пополз вверх, затопляя пространство.

Когда мозг начал окутывать вязкий туман, Талия снова растянулась под одеялом.

С самого начала обратного пути она почти всё время проводила под действием обезболивающих.

Погружённая в удушливый дым, она теряла счёт дням — завтра становилось сегодня, а сегодня превращалось во вчера.

Полубессознательно она замечала, как к ней заглядывает маг, чтобы проверить состояние, или гвардеец приносит еду, — но все они лишь касались поверхности её сознания, не проникая глубже.

Только один человек неизменно возвращал её в реальность — Баркас.

Когда дверь остановившейся кареты открылась и в проёме возникла его фигура, Талия едва приоткрыла затуманенные глаза.

Её экипаж, до того замыкавший процессию, почему-то был перенесён в начало колонны и теперь находился под плотной охраной главы имперского рыцарского ордена. Видимо, решили, что её нужно держать под постоянным надзором, чтобы больше не устроила переполох.

Баркас вошёл в карету и наклонился над её телом, раскинувшимся, как выброшенные на берег водоросли.

Холодные пальцы откинули несколько липких прядей со вспотевшего лба.

— Не злоупотребляйте благовониями. Иначе скоро вы выработаете устойчивость.

Она разглядывала его лицо, словно застывшую домашнюю работу.

Пока он ждал ответа, между ними повисло молчание. Затем он негромко вздохнул:

— Сегодня остановимся на ночлег здесь.

Солнце уже клонилось к закату, карета остановилась — разумеется, ночевать они будут здесь.

Но зачем он проговаривает то, что и так очевидно?

Разве не тот ли это человек, который молчал даже тогда, когда стоило что-то сказать?