В воздухе слабо витал специфический, вязкий запах. Тхэ Ха, разглядывая свое отражение в зеркале гардеробной, поправлял одежду. Вскоре он снова выглядел настолько безупречно, что было невозможно поверить, что этот человек только что предавался грязным фантазиям и мастурбировал. Как и всегда.
Когда он спустился в гостиную, женщина смирно сидела напротив Ха Рин и внимательно слушала её. Чхэ Он, первой заметившая его, встала и поклонилась. Казалось, за эти несколько дней она заметно похудела.
— Тхэ Ха-оппа.
Ха Рин с улыбкой поприветствовала его, и Тхэ Ха, слегка кивнув, подошел к ним и бросил взгляд на рояль. Крышка, которую, вероятно, открывала Чхэ Он, была снова закрыта.
Она бы ни за что не посмела самовольно играть на инструменте в присутствии его хозяина. Скорее всего, это была просьба Чу Ха Рин.
— Я слышал звуки пианино.
— Это я попросила её сыграть. Я столько слышала о том, как хорошо она играет, но ни разу не слышала сама. Мне было любопытно.
Её нисколько не смущало то, что она без спроса распоряжается чужими вещами. Но такую степень наглости и бесцеремонности он мог простить, сочтя это милым недостатком.
Сейчас его гораздо больше раздражало это надменное личико, которое, слыша его голос прямо перед собой, упрямо отказывалось даже взглянуть на него.
— Я как раз рассказывала ей о стипендиальной программе, которую основал дедушка. Она поддерживает людей из социально уязвимых слоев населения или тех, кому пришлось бросить учебу из-за финансовых трудностей.
Несмотря на то что группа «Вольсон» практически монополизировала пищевую промышленность, её имидж был гораздо лучше, чем у других корпораций. Всё началось с программы обеспечения питанием детей из неблагополучных семей.
«Открывайте двери щедро и кормите досыта». Председатель Чу продолжил дело основателя «Вольсон», и имя корпорации всегда звучало там, где происходили стихийные бедствия или требовалась помощь.
Хотя у них тоже не обходилось без проблем с наследованием и других скандалов, они так успешно поддерживали имидж «доброй компании», что ни у кого не было причин думать о них плохо. И сейчас, видимо, они собирались вывести на первый план новую стипендиальную программу, чтобы закрепить этот образ.
— Ты же не против, оппа?
— Как хочешь.
Ответив сухим, равнодушным тоном, Тхэ Ха перевел взгляд на Чхэ Он. Обычно люди, попадающие в первую тестовую группу подобных проектов, вытягивали счастливый билет, но Чхэ Он почему-то не выглядела обрадованной. Скорее, её лицо выражало растерянность.
Понимая, почему она не может просто с радостью принять предложение Ха Рин, он лишь тихо усмехнулся. Юн Чхэ Он — с характером, но не испорченная до мозга костей. Наверное, сейчас она вспоминает, как этими самыми руками, в которых держит визитку Ха Рин, царапала ему спину и умоляюще тянула на себя.
Если бы она была дрянью, то, получив от Чан Ён Джуна всё, что можно, она бы просто сбежала из Сонбэвона, не оглядываясь. Чан Ён Джун тоже прекрасно это понимал, поэтому ему было так легко ею пользоваться.
— Думаю, на сегодня всё. Если надумаете, обязательно свяжитесь со мной.
— Да... Спасибо.
Глядя на лицо Чхэ Он, поклонившейся Ха Рин и рассматривающей визитку в своей руке, он заметил, что в ней не осталось ни капли жизненной силы.
Какое-то время он смотрел вслед удаляющейся Чхэ Он. Думая о том, что её тонкие лодыжки выглядят так же хрупко, как и в тот день, когда он увидел их впервые, словно вот-вот сломаются.
***
Хрясь —
Карандаш, выводивший линии на белоснежном листе скетчбука, бессильно сломался.
— ...
Ён Джун с раздражением посмотрел на отломившийся грифель, упавший на пол, тяжело вздохнул и отшвырнул карандаш в сторону.
— Ху...
Откинувшись на спинку дивана, он безвольно раскинул руки и запрокинул голову. Это повторялось уже в который раз. Карандаши ломались, рисунок не шел, и он только зря рвал листы скетчбука.
Ён Джун посмотрел на скомканные куски бумаги, валяющиеся на полу, и на разбросанные повсюду раскрытые рисунки. С какого-то момента на его полотнах всегда был один и тот же человек. Чхэ Он с влажными от слез глазами, Чхэ Он с едва заметной улыбкой, Чхэ Он с непроницаемым лицом.
Когда он впервые увидел Чхэ Он, у него было четкое определение: «объект, который хочется нарисовать», «объект, который дарит вдохновение». Именно с этого интереса и началось его глубокое увлечение ею и пристальное наблюдение.
Но постепенно он начал всё больше внимания обращать не на её лицо на бумаге, а на её настоящие, живые эмоции. Ему хотелось не просто запечатлеть момент, а видеть, как она двигается прямо перед ним...
И в какой-то момент его руки перестали тянуться к рисованию или лепке. Количество незаконченных и выброшенных работ росло, и что бы он ни рисовал, это больше не приносило ему былого удовлетворения. То, что раньше казалось самым легким, теперь стало неразрешимой задачей.
Желание просто держать её рядом, потому что она красивая, и любоваться ею, постепенно перерастало во что-то другое. Но Ён Джун не знал, как назвать это чувство. Лишь однажды, поддавшись инстинктам, он прикоснулся губами к коже Чхэ Он, желая почувствовать её, но не столько её реакция отторжения, сколько какая-то внутренняя брезгливость в нем самом заставила его остановиться.
В тот день, когда Чхэ Он ушла, он, чувствуя эрекцию, долго давился приступами тошноты, вспоминая ощущение, коснувшееся его губ. Эта шея была такой мягкой и нежной, что от одного воспоминания по коже бежали мурашки. И запах её тела, исходивший оттуда.
Тогда он инстинктивно понял: он вожделеет Чхэ Он, он испытывает к ней похоть, но он никогда не сможет заняться с ней сексом. Для него Чхэ Он была чем-то, что должно оставаться вечно безупречным и чистым. Именно поэтому он еще больше не хотел отпускать её в мир за пределами Сонбэвона, где ей пришлось бы сталкиваться с людьми, полными грязных, похотливых мыслей. Ведь единственным чистым желанием, направленным на Чхэ Он, было его собственное.
Но...
Чхэ Он постепенно начала проявлять любопытство к внешнему миру. Она начала смотреть не на него, а на Чан Тхэ Ха, и в её глазах всё чаще читалось желание чего-то иного. Чего именно она от него хотела, он понял позже, когда увидел фотографии, которыми она увешала стену за шторой у изголовья своей кровати.
Множество фотографий с человеческими лицами, а под ними — слова. Гнев, сочувствие, печаль, презрение... Пальцы Ён Джуна, скользившие по буквам, остановились на одном. «Желание».
— Говорит, что ей очень нравится жить в Сонбэвоне и быть со мной вот так всегда.
— А, я...
Вспомнив, как она медлила с ответом, словно отрицая этот факт, Ён Джун крепко стиснул зубы. Ему показалось, что он снова слышит то давнее предупреждение Чан Тхэ Ха: «В Сонбэвоне нет ничего твоего».
***
В период между поздней весной и ранним летом Сонбэвон был наполнен густым ароматом зелени. Перед зимним садом, где в июне должны были распуститься кусты гортензий, уже начали завязываться крошечные бутоны.
В палисаднике вокруг фонтана распустились тюльпаны, заботливо посаженные садовниками прошлой осенью, каждый хвастаясь своим цветом. С удовольствием любуясь искусственно выведенными тюльпанами нежных пастельных тонов, растущими плотными группками, Чхэ Он срезала несколько цветов и украсила ими стол в гостиной главного здания.
Мысли о двух мужчинах, живущих в этом месте, душили её, но стоило ей взглянуть на окружающую её тихую природу и прекрасный ландшафт, как её мятежное сердце успокаивалось. Природа ведь ни в чем не виновата.
Долго глядя на великолепные очертания горы Могасан через открытое для проветривания окно, Чхэ Он с облегчением вздохнула и направилась в дом для персонала.
— А, Чхэ Он, хорошо, что ты пришла.
— Да?
Едва Чхэ Он вошла в столовую и собиралась повязать фартук, как её остановила госпожа из Кунсана, опустившая на стол узелок с многоярусным судком, завернутый в старомодную ткань.
— Сходи-ка к старшему молодому господину. В отель. Молодой господин тебя вызывает. Госпожа Квон собрала еду, так что отнеси ему это. А?
— ...Зачем?
— Ох ты ж? Как зачем, девчонка. Поручение. Говорит, ему уже надоела отельная еда. Госпожа Квон приготовила всё, что он просил, так что отнеси ему прямо так. И еще он сказал, что у него к тебе отдельный разговор.
Госпожа из Кунсана склонила голову набок, словно пытаясь что-то вспомнить, а затем кивнула, пробормотав себе под нос: «Да, точно, так и сказал».
— Разговор?
— Ну, он сказал, что если я скажу «насчет младшего молодого господина», ты поймешь. А что там за дела с младшим молодым господином?
Не скрывая любопытства, госпожа из Кунсана хитро прищурилась и посмотрела на Чхэ Он.
...Ах.
С трудом подавив желание нахмуриться, Чхэ Он взяла узелок с судками.
— ...Наверное, он хочет поговорить о мадам.
К счастью, у нее была готовая отговорка, и госпожа из Кунсана, понимающе закивав (а-а, ну да, точно), замахала руками.
— Да, да. Давай, иди скорее.
Прибыв в отель, Чхэ Он, пытаясь успокоить кипящее от раздражения нутро, со всей силы уставилась на табличку с номером на двери указанного люкса. Тяжелый узелок с едой она уже передала сотруднику отеля, которого заранее предупредили из Сонбэвона.
То, что он вызвал её, упомянув Ён Джуна, она могла расценивать только как шантаж. Ведь после того, как они вчетвером ненадолго пересеклись в бутике и японском ресторане, Чхэ Он жила как на иголках: еда не лезла в горло, а сон не шел.
К тому же несколько дней назад Ха Рин сделала ей это сладкое предложение — помочь со стипендией, чтобы она могла продолжить учебу, и от этого в голове стало еще больше хаоса. Независимо от того, примет она предложение Ха Рин или нет, Чхэ Он осознала, насколько сильно, оказывается, она жаждет учиться и получать новый опыт.
Ей не на кого было опереться, и она не могла полностью встать на ноги сама, поэтому её качало из стороны в сторону от любых сладких речей, как тростник на ветру. Неужели человек становится таким доступным и легким, когда у него ничего нет? От этих мыслей ей на мгновение становилось противно от самой себя.
Долго глядя на табличку с номером, словно это был её злейший враг, Чхэ Он наконец несколько раз (тук-тук) без особого энтузиазма стукнула в дверь.
