**Глава 32**
Ближе к полудню по распоряжению Чэнь Фэна повар накрыл стол блюдами, которые прежде особенно любил Инь Фэн.
Сегодня Инь Фэна переполняла радость, и он с довольной улыбкой наблюдал за происходящим, сидя в сторонке на маленьком стареньком деревянном табурете, найденном в спальне Юй Минсюй. Ему казалось, что этот табурет наверняка сопровождал её с детства, поэтому он не выпускал его из рук и всюду таскал за собой.
Когда блюда уже почти поставили на стол, Инь Фэн взглянул на часы и спросил:
— Почему Минсюй ещё не вернулась?
— Она не возвращается домой на обед, ест на работе, — ответил Чэнь Фэн и, видя, что Инь Фэн молчит, поспешил добавить: — У людей с такой работой обеденный перерыв слишком короткий, чтобы успеть съездить домой.
Инь Фэн провёл пальцами по потёртой обивке табурета — кожа была настолько изношена, что стала гладкой и блестящей. Он чуть склонил голову и спросил:
— А что она ест на обед?
Чэнь Фэн немного подумал и ответил:
— Наверное, что-нибудь из столовой. При полицейском управлении есть своя. Ты раньше даже обедал там, когда приходил собирать материал. А потом жаловался, что их еда отбила у тебя всякое желание писать.
Инь Фэн помолчал, затем начертил пальцем на табурете ещё два круга и сказал:
— Я теперь уже не тот, что прежде. Может, раньше мне было невкусно лишь потому, что у того человека не было вкуса, а теперь мне понравится? Ты только посмотри на одежду, которую он носил.
Чэнь Фэн невозмутимо ответил:
— У меня ещё остался пропуск, который они выдали в прошлый раз. С ним ты можешь свободно проходить в несколько районных управлений.
— Сяо Фэнцзы, ты просто незаменим! — Инь Фэн засиял и указал на накрытый стол. — Вся эта еда достаётся тебе в награду.
Уголок рта Чэнь Фэна дёрнулся:
— Спасибо, учитель Инь.
———
Как только наступил обеденный перерыв, полицейские толпами хлынули в столовую. Некоторые, правда, предпочитали пообедать где-то снаружи. Юй Минсюй сегодня было лень куда-то идти, поэтому вместе с Сюй Мэншанем и Фань Цзя она отправилась в многолюдную, шумную столовую. Почему-то сегодня у неё было вполне неплохое настроение, да и аппетит проснулся, так что она подошла к прилавку и заказала маленький хого на одного — по меркам столовой настоящий пир.
Сюй Мэншань и Фань Цзя несли свои подносы с обычной едой.
Фань Цзя сказала:
— Ого, сестра Юй, ну и аппетит у тебя сегодня! Я тоже съем пару кусочков.
— Я тоже хочу, — вздохнул Сюй Мэншань. — Зарплату за прошлый месяц уже всю потратил — хого мне теперь не по карману.
Юй Минсюй лениво вскинула взгляд и сказала женщине за прилавком:
— Добавьте ещё двести пятьдесят граммов баранины, пожалуйста.
— Босс есть босс! — восхитилась Фань Цзя.
— Я весь в предвкушении, — поддакнул Сюй Мэншань.
Они устроились за свободным столом, поставили хого посередине и принялись есть и болтать.
Вскоре соседний столик освободился, и буквально через несколько секунд кто-то с подносом стремительно подскочил и с шумом сел рядом. Движения были настолько торопливыми, что все трое подняли головы — и тут же замерли.
Мужчина в зелёной футболке с Астробоем, таких же зелёных брюках и белых кроссовках сидел, слегка раскрасневшись и потупившись. Он взял палочки и, почувствовав всеобщее изумление, медленно поднял глаза. Полностью проигнорировав двух остальных, он посмотрел прямо на Юй Минсюй. Увидев, что она не улыбается, Инь Фэн встревожился — сердце у него ёкнуло, и он снова опустил глаза.
Сюй Мэншань многозначительно посмотрел на Юй Минсюй, усмехнулся и снова принялся за баранину. Фань Цзя тоже захлопала ресницами, сдерживая смех, ещё раз взглянула на словно окаменевшую Юй Минсюй и продолжила болтать с Сюй Мэншанем о чём-то другом.
Хотя внешне они вели себя как ни в чём не бывало, оба явно жадно прислушивались, ожидая продолжения «драмы о потерявшем память писателе» — «соблазнил и бросил»[1], «любил и ненавидел», всё как положено по классике жанра.
Юй Минсюй отложила палочки, подошла к его столу и села напротив:
— Ты что здесь делаешь?
— Чэнь Фэн сказал, что я ругал вашу столовую за невкусную еду. Но прежний я, по-моему, был тем ещё ненадёжным типом, поэтому я решил прийти и всё попробовать сам, — ответил он, а его взгляд при этом слишком уж явно бегал по сторонам.
— Инь Фэн, это моё рабочее место, а не дом и не игровая площадка. Ты не можешь ходить за мной по пятам, пока я работаю.
Инь Фэн ковырял палочками еду, опустив голову, и молчал.
Юй Минсюй терпеть не могла, когда он становился таким: даже её вспыльчивость оказывалась бессильна — она просто не могла на него разозлиться.
За соседним столом Фань Цзя и Сюй Мэншань всё прекрасно слышали и тихо посмеивались. Юй Минсюй злобно метнула в них взгляд, но тут же вспомнила выражение лица Инь Фэна, когда он прошлой ночью лежал в подъезде и смотрел на неё снизу вверх.
Мысленно вздохнув, она взяла свой хого и поставила между собой и Инь Фэном.
Палочки Фань Цзя и Сюй Мэншаня повисли в воздухе.
— Эй, эй, эй! — закричали оба.
Юй Минсюй не обратила на них внимания. Увидев, что Инь Фэн всё ещё сидит с поникшей головой, она спокойно сказала:
— Ты ведь хотел попробовать? Тогда ешь.
Инь Фэн поднял голову и внимательно всмотрелся в её лицо:
— Хорошо!
Через некоторое время она спросила:
— Ну как? Теперь вкусно или всё-таки нет?
Он немного поколебался и ответил:
— Неплохо. Я могу это есть.
Юй Минсюй всё-таки улыбнулась и неторопливо произнесла:
— Вкусно или нет — доедай. Понял? Еду надо беречь. Мы, полицейские, часто уезжаем на задания, и тогда нам даже такого поесть не удаётся. От скромности к роскоши перейти легко, а вот обратно — сложно[2].
Он изо всех сил кивнул и уткнулся в тарелку, принявшись уплетать за обе щеки.
«Да какого чёрта я вообще его воспитываю? В мамаши, что ли, записалась?» — подумала она.
Вскоре к ним подбежали два рослых полицейских, улыбавшихся несколько смущённо. Они поздоровались с Юй Минсюй:
— Сестра Юй.
— Угу, — отозвалась она.
Дело было не в том, что Юй Минсюй была старше их: слава о её грозном нраве давно разнеслась по всему управлению, и «сестра Юй» превратилось почти в прозвище. Порой даже начальник невольно так её называл.
Один из полицейских с восторгом спросил:
— Это писатель Инь? Я ваш преданный поклонник!
— Я тоже! — подхватил второй.
О том, что случилось с Инь Фэном, в управлении почти все уже что-то слышали.
Юй Минсюй промолчала. Инь Фэн лишь взглянул на них мельком и вновь склонился над тарелкой.
Один из полицейских, не скрывая волнения, продолжил:
— Точно он! Вы выглядите точь-в-точь как на фото в интернете. Писатель Инь, можно попросить у вас автограф?
— И мне тоже! — с надеждой добавил второй.
Они оба достали свои рабочие блокноты и протянули ему ручку.
Инь Фэн никак не отреагировал. Непонятно, то ли прежде он так часто сталкивался с подобным, что сработала привычка, то ли вообще не понял, о чём они говорят. Он ещё раз взглянул на полицейских, затем посмотрел на Юй Минсюй, словно ждал, что скажет «глава семейства».
Самой Юй Минсюй эта ситуация вдруг показалась довольно любопытной, и она небрежно кивнула.
Инь Фэн отложил палочки и взял блокнот. Едва ручка оказалась у него в руке, он на мгновение застыл, а затем стремительно, без единой заминки вывел имя «Инь Фэн». Два иероглифа легли на бумагу — сильные, дерзкие, властные и удивительно красивые. Хотя сама Юй Минсюй писала ужасно, даже она видела, насколько хороша эта подпись.
Вернув блокноты, он снова взялся за еду. Полицейские с восторгом уставились на автографы, а потом — на самого писателя, сияя от счастья. Один из них осторожно спросил:
— Писатель Инь, а можно… можно с вами сфотографироваться?
На этот раз, даже не дожидаясь одобрения Юй Минсюй, Инь Фэн недовольно нахмурился.
— Хватит, — отрезала Юй Минсюй. — Человек ест. Разве подписи мало? А теперь катитесь.
Оба с неловким смешком поблагодарили его ещё несколько раз и, не желая настаивать, ушли.
[1] 始乱终弃 (shǐ luàn zhōng qì) — досл. «сначала соблазнить, а потом бросить»; выражение о мужчине, который вступил с женщиной в любовную связь, а затем её покинул. Восходит к танской новелле Юань Чжэня «Повесть об Инъин», где покинутая героиня говорит: 始乱之，终弃之 — «Сначала ты вступил со мной в недозволенную связь, а теперь бросаешь». В современном языке выражение нередко употребляется иронически.
[2] 由俭入奢易，由奢入俭难 (yóu jiǎn rù shē yì, yóu shē rù jiǎn nán) — «От бережливости к роскоши перейти легко, от роскоши к бережливости — трудно». Фраза восходит к сочинению государственного деятеля и историка эпохи Сун Сыма Гуана (XI в.) «Наставление о бережливости, обращённое к сыну Кану», где он цитирует слова сунского сановника о том, что привыкшему к роскоши человеку крайне тяжело вернуться к скромной жизни.