— Бум.
— Бум.
В императорском дворце зазвучал погребальный колокол. Он пробил ровно семь раз, прежде чем затихнуть.
Находящаяся в императорской тюрьме императрица в изнеможении осела на пол. Лишь спустя долгое время она, то плача, то смеясь, пробормотала:
— Конец... всему конец.
Пройдя обряд совершеннолетия, она вышла замуж за императора, а позже стала императрицей — той, что стоит ниже лишь одного человека, но возвышается над десятками тысяч. Она благополучно подарила монарху наследника. Казалось бы, ей была предначертана судьба, полная богатства и славы до конца дней. Так почему же в мгновение ока она превратилась в узницу?
Если бы вдовствующая императрица была сейчас жива и здорова, у их рода Фан ещё оставался бы проблеск надежды. Но теперь её не стало, и весь мир уверен, что именно императрица её погубила. Весь их род Фан...
Перед самой смертью вдовствующая императрица не забыла похвалить князя Сяня за сыновнюю почтительность. В результате из-под кисти придворного летописца вышла ещё одна запись о Янь Цзиньцю.
«Перед кончиной вдовствующая императрица изрекла: Цзылин — почтительный сын. Мы покидаем этот мир без страха, лишь за этого ребёнка тревожимся, и уповаем, что император будет к нему милостив».
Вся столица облачилась в белые траурные одежды. Император Цилун, дабы продемонстрировать свою сыновнюю почтительность, невзирая на свой высокий статус, облачился в грубую пеньку. Он ежедневно соблюдал строгий пост, а всякий раз, вспоминая о её былой доброте к нему, не мог сдержаться и начинал безутешно рыдать.
Подобным поведением императору удалось немного восстановить репутацию милосердного и почтительного правителя. И хотя многие по-прежнему считали, что он лишь ломает комедию, внешне всё выглядело вполне достойно.
Всевозможные слухи о том, как императрица отравила свекровь, уже давно исказились за пределами дворца до неузнаваемости. Возможно, людям в силу своей природы свойственно питать уважение к усопшим, поэтому в большинстве этих толков муссировалось то, насколько порочны были действия невестки и как тяжело жилось одинокой старой госпоже в заднем дворце.
Поговаривали даже, что императрица намеренно кормила пожилую женщину испорченным женьшенем, желатином из ослиной кожи и прочими снадобьями, проявляя к ней крайнее пренебрежение.
Репутация императрицы рухнула на самое дно — теперь её считали чуть ли не ядовитой гадюкой, губящей государство. Многие уличные сказители и вовсе описывали её как чудовище, не ведающее ни капли сострадания и способное лишь на коварные интриги. Иначе с чего бы наследному принцу вырасти таким негодяем? Наверняка это мать не сумела его должным образом воспитать.
— Люди всегда привыкли винить в недостатках детей их матерей — мол, плохо воспитали. А если ребенок добивается успеха, то тут же вспоминают, что от тигра не рождается щенок, — Хуа Сивань вертела в руках гладкую серебряную шпильку. Затем она медленно вколола её в прическу, стирая с лица остатки румян и пудры. — И пусть императрица далеко не святая, но она и не так ужасна, как гласят слухи. Просто она...
Хуа Сивань внезапно осеклась и посмотрела на Янь Цзиньцю, облаченного в траурный халат из грубой пеньки.
— Те слухи, что ходят снаружи...
— Я к ним не причастен, — Янь Цзиньцю выбрал из шкатулки простой серебряный браслет и надел ей на запястье. Затем он взглянул на три серебряные шпильки в её волосах, служившие лишь для фиксации прически. — Императрица и так дошла до подобной крайности, мне незачем тратить силы на борьбу с ней.
Услышав это, Хуа Сивань усмехнулась.
— Я спрашивала не об этих слухах, а о тех, что касаются императорского внука.
— Это знамение свыше, — Янь Цзиньцю одернул свой халат. Пеньковая ткань была крайне грубой, но благодаря надетому под низ приятному к телу шелковому белью особого дискомфорта он не испытывал. — Люди любят верить лишь в то, что сами себе надумали. Ко мне это не имеет особого отношения.
— Хе-хе, — со смешком Хуа Сивань сняла серебряный браслет, который муж только что надел ей на руку. — Зачем носить такое в период строгого траура?
Глядя на лишенное макияжа лицо супруги, Янь Цзиньцю со вздохом произнес:
— Мне всегда невыносимо видеть, как ты терпишь хоть малейшие лишения.
Хуа Сивань улыбнулась и, протянув руку, легонько ущипнула его за мочку уха:
— Льстец.
Перехватив её ладонь, Янь Цзиньцю украдкой поцеловал жену в щеку:
— Это мои искренние слова.
— Слышал когда-нибудь одну поговорку?
— Какую же?
Хуа Сивань тихо рассмеялась:
— Скорее призрака средь бела дня встретишь, чем мужским словам поверишь.
— Что за вздор, — беспомощно улыбнулся Янь Цзиньцю. Он никак не ожидал, что она осмелится произнести столь возмутительные слова. Притянув её в свои объятия, он добавил: — Смотри, чтобы никто другой этого не услышал.
— Но ты же не кто-то другой, — Хуа Сивань кокетливо стрельнула в него глазками. Заметив, как его взгляд становится всё более пылким, она оттолкнула мужа, поднялась и поправила одежду. — Князю лучше приготовиться к поездке во дворец. В конце концов, сейчас строгий траур.
Янь Цзиньцю оставалось лишь горько усмехнуться.
— Я понял.
Супруги каждый день отправлялись во дворец, чтобы оплакивать усопшую. Поскольку погода стояла невыносимо душная, Палата небесных знамений, сверившись с датами, постановила похоронить вдовствующую императрицу спустя четырнадцать дней после начала траурных бдений. Это был самый ранний из возможных благоприятных сроков.
Вокруг золотого гроба расставили бесчисленное множество тазов со льдом. Как только он таял наполовину, его тут же заменяли новым, чтобы не допустить тления тела. Однако даже при таких мерах, когда Хуа Сивань входила в траурный зал, запах сандала, смешанный с ароматами разнообразных благовоний и свечей, вызывал у неё сильную дурноту.
Она стояла на коленях на подушке и, слушая скорбный плач присутствующих, одну за другой бросала в жаровню ритуальные бумажные деньги. Сквозь отблески пламени Сивань бросила взгляд на гроб, испытывая в душе непередаваемую гамму сложных чувств.
Эту старую госпожу вполне можно было назвать той, кто смеялся последним в заднем дворце. Кто бы мог подумать, что она встретит свой конец подобным образом?
Хуа Сивань совершенно не верила, что это дело рук императрицы. Возможно, император в глубине души тоже в это не верил. Однако улики оказались слишком неопровержимыми. Если бы правитель рискнул вступиться за свою супругу, но не смог бы успешно пересмотреть дело, то в глазах общественности он выглядел бы как человек, пытающийся покрывать преступницу и намеренно тянущий время.
Императрица была спутницей государя долгие годы. Но теперь, когда она стала жертвой чужих козней, её мужчина вряд ли отважится рискнуть собственной репутацией, чтобы выступить в её защиту и заявить о её невиновности.
Рядом с ней опустился на колени белый силуэт. Хуа Сивань повернула голову, взглянула на пришедшую и слегка склонила голову:
— Супруга наследного принца.
— Приветствую княгиню Сяньскую, — та бросила в жаровню несколько бумажных купюр и промокнула платком свои покрасневшие, но сухие уголки глаз. — Княгиня выглядит немного похудевшей. Пожалуйста, берегите своё здоровье.
— Просто последние несколько дней я плохо спала, — покорно опустив глаза, ответила Хуа Сивань. — Супруга наследного принца совсем недавно родила императорского внука, как же вы смогли прийти сюда?
Если Сивань не ошибалась в подсчётах, то месяц после родов ещё не истёк, верно? [Прим. пер.: Цзо юэцзы — традиционный месячный послеродовой период, когда женщине предписываются покой и особый уход.]
— Я лишь хотела повидаться с пожилой госпожой перед её погребением, — произнеся это, госпожа Линь бросила в огонь ещё стопку бумажных денег. Глядя, как пламя в жаровне разгорается всё сильнее, она с непроницаемым лицом добавила: — К тому же, услышав, что княгиня находится здесь, моё желание прийти только возросло.
Хуа Сивань не поняла скрытого смысла этих слов, а потому промолчала.
— Я слышала, двоюродная сестра княгини обручилась с моим старшим братом?
Госпожу Линь ничуть не смутило молчание собеседницы, и она продолжила как ни в чём не бывало:
— Мой брат — надёжный мужчина. Девушке из вашей семьи Хуа, выйдя за него замуж, не придётся беспокоиться о том, что её будут обижать.
Хуа Сивань продолжала сжигать ритуальные деньги, не давая огню в жаровне погаснуть.
— Полагаю, траурный зал — не лучшее место для обсуждения подобных вопросов.
— Ты права, — госпожа Линь трижды с силой поклонилась до самой земли перед гробом вдовствующей императрицы, а затем разом бросила в пламя все оставшиеся бумажные деньги. — Столь радостным событиям здесь совершенно не место.
Хуа Сивань заметила в поведении госпожи Линь нечто странное. Нахмурившись, она после недолгого колебания произнесла:
— Прошу, берегите себя. Вы ещё нужны Его Высочеству императорскому внуку.
Госпожа Линь улыбнулась. Подобная улыбка в траурном зале была поистине великим кощунством, но Хуа Сивань отчётливо разглядела в ней лишь безграничную горечь.
— Когда-то я думала, что если бы не вышла замуж за члена императорской семьи, то с радостью бы сблизилась с такой девушкой, как ты, — госпожа Линь легко пожала руку собеседницы. — Жаль, что в этом мире нет места всяким «если бы» да «кабы». Княгиня Сяньская, дай бог, чтобы твоя судьба сложилась иначе, чем у нас.
Сказав это, она поднялась с подушки, низко поклонилась гробу и, развернувшись, широким шагом покинула траурный зал.
— Супруга наследного принца! — Хуа Сивань, смутно предчувствуя неладное, поспешно обернулась, но успела заметить лишь прямую, исполненную решимости спину госпожи Линь.
Замерев на мгновение, она снова повернулась к жаровне и, увидев, что огонь вот-вот погаснет, торопливо бросила туда несколько бумажных листов, при этом её брови непроизвольно сошлись на переносице.
В этот момент рядом с ней опустился на колени ещё один человек — это была супруга наследника князя Сюя. Женщины обменялись короткими кивками, после чего в молчании принялись за однообразное и тоскливое занятие.
Спустя полстражи супруга наследника князя Нина и княгиня Шэнская сменили их на посту. Лишь тогда они смогли медленно выйти из траурного зала, растирая онемевшие от долгого стояния на коленях ноги. Во внешнем зале всё ещё дежурило немало членов императорского рода. На лицах каждого из них застыло выражение глубокой скорби, будто вдовствующая императрица занимала в их сердцах поистине непререкаемое и возвышенное место.
Увидев выходящую Хуа Сивань и заметив её слегка неуверенную походку, Янь Цзиньцю понял, что у неё болят колени от долгого стояния. Не удержавшись, он шагнул вперёд и бережно помог ей опуститься на стоявший поблизости деревянный стул. Однако на глазах у публики он не мог позволить себе ничего большего, кроме как незаметно и ласково сжать её ладонь.
Супруга наследника князя Сюя присела поодаль. Встретившись взглядом с Хуа Сивань, она вновь коротко кивнула.
«Если бы мы находились не в траурном зале вдовствующей императрицы, князь Сянь наверняка бы не удержался и принялся сам растирать колени своей супруге», — промелькнула мысль в голове супруги наследника князя Сюя.
Раньше она полагала, что отношение князя Сяня к жене — не более чем притворство, но теперь ей казалось: если всё это не было истинными чувствами, то князь Сянь — поистине пугающий человек. Ведь если он способен играть свою роль до такой степени, страшно представить, насколько он безжалостен к самому себе.
Каждый день представители младшего поколения императорского рода, сменяя друг друга, стояли на коленях в траурном зале, а затем в экипажах, украшенных белыми фонарями, возвращались в свои резиденции, чтобы на следующий день повторить всё сызнова.
В день похорон вдовствующей императрицы выдалась на редкость ясная погода, и даже утреннего солнца, висевшего в небе, было достаточно, чтобы изжарить человека заживо.
Хуа Сивань и Янь Цзиньцю ехали в карете, следуя за процессией. Всякий раз, когда колонна останавливалась, им приходилось выходить и совершать земные поклоны, оставаясь в таком положении до тех пор, пока церемониймейстер не подаст сигнал подняться. Лишь после этого они могли вернуться в экипаж и продолжить путь.
Пройдя через подобные мучения половину дороги, Хуа Сивань почувствовала, что скоро превратится в сушёную мумию. Только тайком сделав несколько щедрых глотков остывшего чая в карете, она почувствовала себя немного лучше.
Когда гроб наконец доставили в императорскую усыпальницу, вдовствующую императрицу под посмертным именем Цыхэ похоронили рядом с покойным императором. Как только массивные врата усыпальницы закрылись, все участники процессии опустились на колени, совершив три поклона и девять касаний земли лбом. Затем император лично зачитал написанную им поминальную молитву и лишь после этого велел присутствующим подняться.
Перед тем как сесть в экипаж, Хуа Сивань не удержалась и бросила прощальный взгляд на императорскую усыпальницу. В её сердце поселилось невыразимое чувство тоски и запустения.
— Смотри под ноги, — Янь Цзиньцю осторожно поддержал её за руку и мягко произнёс: — На улице жарко, поскорее забирайся внутрь.
Обернувшись и посмотрев на стоящего рядом мужчину, Хуа Сивань улыбнулась и, ступив на подножку, скользнула в карету.
Янь Цзиньцю последовал за ней. Увидев, что лицо жены блестит от пота, он достал припрятанный в рукаве парчовый платок и заботливо стер пот с её лица.
— По возвращении тебе нужно хорошенько выспаться.
Хуа Сивань в ответ накрыла его ладонь своей рукой и с улыбкой отозвалась:
— Хорошо.