Услышав рассказ Янь Цзиньцю, Хуа Сивань ничуть не удивилась. Напротив, у нее даже возникло чувство, будто она давно ждала этого дня.
С самого детства их с Хуа Илю вкусы и характеры совершенно не совпадали. Если бы второй дядя не был родным братом ее отца, она бы ни за что не стала близко общаться с человеком такого нрава.
Теперь, когда в сердце Хуа Илю поселилась подобная обида, Сивань не испытывала ни разочарования, ни гнева. В конечном счете, возможно, причина крылась в том, что она сама никогда не относилась к кузине со всей искренностью.
Хуа Илю втайне завидовала ей и второй сестре, а сама она никогда не была с кузиной до конца откровенна. Поэтому в том, что отношения трех двоюродных сестер дошли до такой точки, винить было некого.
В таких делах вообще не бывает правых и виноватых. Ни Хуа Илю, ни она сама, ни Хуа Чуюй ни в чем друг перед другом не провинились. Просто они выбрали разные пути, пошли в разных направлениях и, в итоге, их ждало разное будущее.
— Отправьте ее в даосский монастырь года на два, пусть успокоит душу, — произнесла Хуа Сивань. Она понимала: передав это дело в ее руки, Янь Цзиньцю фактически сохранил Хуа Илю жизнь. Возьмись он за решение проблемы лично — разве осталась бы кузина в живых?
— Ванфэй, — с тревогой отозвалась Бай Ся. — Старшая барышня затаила злые мысли, а вдруг...
— Какое еще «вдруг»? — Хуа Сивань вскинула брови. — Неужели я и впрямь стану убивать собственную сестру из-за мужчины?
Бай Ся на мгновение замерла в растерянности.
— Мужчину, которому ты небезразлична, вовсе не нужно удерживать бесконечными интригами, — Хуа Сивань посмотрела на свое отражение в зеркале. — Чувства, добытые расчетом, — это лишь мираж, цветок в зеркале да луна в воде. Ими можно обмануть других, но собственное сердце не проведешь. Мужчина, которому действительно можно доверить свою жизнь, не станет спокойно смотреть, как его женщина воюет с соперницами. Он сам оградит себя от чужих посягательств.
— Эта служанка не подумала, ванфэй, не берите в голову, — Бай Ся, много лет прислуживавшая Хуа Сивань, прекрасно знала ее характер. Раз госпожа так сказала, значит, решение окончательное. Служанка сменила тему: — Ваша раба понимает, что вы имеете в виду. Князь тоже наверняка не из тех мужчин, что легкомысленно меняют привязанности. Эта служанка переживает о другом: что, если старшая барышня, оказавшись в монастыре, устроит что-нибудь вам во вред?
— У нее не будет такой возможности. — Достав из шкатулки серебряную шпильку и вколов ее в волосы, Хуа Сивань тихо промолвила: — Как только она переступит порог обители, ей запретят принимать любых посетителей извне, пока она всё хорошенько не обдумает.
То, что она сохранила Хуа Илю жизнь, вовсе не означало, что она была святой мученицей, готовой позволить кузине творить всё, что вздумается. Монастырь, закрытый для посторонних и охраняемый стражей княжеской резиденции, подходил Хуа Илю как нельзя лучше.
Три дня спустя законная дочь помощника министра Хуа отправилась в женский даосский монастырь в пригороде, чтобы совершенствовать тело и очищать дух. Кроме двух личных служанок, за ней не последовал никто.
Сидя верхом на лошади, Хуа Цинмао смотрел, как перед ним закрываются монастырские ворота. На душе у него было тяжело и смутно. Обернувшись и бросив взгляд на стоящую позади карету, украшенную родовым гербом резиденции маркиза Иань, он поджал губы и подъехал к экипажу:
— Старший брат, сестра вошла внутрь.
Юноша не до конца понимал, что же такого натворила его сестра, раз вызвала дружное недовольство отца и матери. Даже старший и третий дяди, обычно не вмешивающиеся в дела их семьи, одобрили это решение.
Хотя он был еще молод, но глупцом не являлся. То, что весь род Хуа принял подобное решение, доказывало лишь одно: сестра наверняка совершила нечто непростительное, что-то, что могло навредить всей семье.
— В этом году из-за множества происшествий во дворце весенний столичный экзамен отложили на год. Ты еще юн, так что сиди дома и усердно занимайся. Надеюсь, в следующем году в нашей семье Хуа появится еще один цзиньши, — Хуа Чанбао откинул занавеску. Будучи наследником резиденции хоу и старшим сыном главной ветви рода Хуа, он проявлял немалую заботу о будущем Хуа Цинмао. — Старшую барышню в монастыре в обиду не дадут, можешь не волноваться.
Ни один великий аристократический род не держится на одном-единственном человеке, тем более на женщине. Поэтому появление в семье Хуа еще одного способного юноши пойдет клану только на пользу.
Хуа Цинмао обладал талантом к учебе. Если бы из-за его матери, госпожи Чжан, и Хуа Илю пострадали его результаты на грядущих государственных экзаменах, потери превысили бы всякую выгоду.
— Благодарю за наставление, старший брат. Твой младший брат всё запомнил.
Услышав эти слова, Хуа Цинмао почувствовал облегчение на душе. Раз уж старший кузен дал такое обещание, значит, с его сестрой в монастыре действительно ничего дурного не случится.
— М-м, — видя, что юноша всё понимает, Хуа Чанбао решил добавить: — Мы поступили так ради ее же блага. Оскорбив некоторых высокопоставленных особ, можно и жизни лишиться. А провести время в тишине и покое даосского монастыря — не самый плохой исход.
Хуа Цинмао в ужасе содрогнулся. Он взглянул на Хуа Чанбао, но тот явно больше не собирался ничего объяснять. Поразмыслив, юноша понял, что расспрашивать дальше нельзя. Молча намотав услышанное на ус, он твердо решил похоронить эту тайну в глубине души, дабы не навлечь на семью Хуа беду.
Заметив его реакцию, Хуа Чанбао остался еще более доволен. Не зря сестра в одном из писем просила его уделять больше внимания воспитанию этого двоюродного брата. Как видно, она оказалась права.
Вспомнив о Хуа Сивань, Хуа Чанбао мысленно вздохнул. Как бы хорошо князь Сянь ни относился к сестре, на сердце у брата всё равно было неспокойно. Сейчас внутри императорской семьи бушевали скрытые течения. Находясь в таком положении, мечтать о том, чтобы остаться в стороне от интриг, было попросту нелепо.
— Князь, семья Хуа отправила старшую барышню на духовное очищение в монастырь Тихой воды в пригороде столицы. Нашим людям стоит вмешаться? — Му Тун протянул донесение от подчиненных, осторожно покосившись на Янь Цзиньцю, читавшего книгу за письменным столом. — Ванфэй, похоже, не слишком близка с этой старшей барышней.
— Люди семьи Хуа весьма умны, так что нашим действовать больше не нужно, — Янь Цзиньцю поднял голову и бросил на Му Туна равнодушный взгляд. — В некоторых делах, пока хозяин не открыл рот, слугам не следует слишком много домысливать.
— Этот ничтожный превысил полномочия! Молю князя о прощении! — Му Тун, покрывшись холодным потом от страха, с глухим стуком рухнул на колени перед Янь Цзиньцю.
В последнее время все их планы осуществлялись настолько гладко, что он немного потерял голову. Лишь после предупреждения князя евнух с ужасом осознал: его недавние слова явно перешли границы дозволенного.
— Впредь этот ничтожный будет осторожен в речах и поступках и больше не повторит сегодняшней ошибки!
— Встань, — ровным тоном произнес Янь Цзиньцю. — Ванфэй весьма высоко ценит твою деловую хватку, так что этот князь даст тебе еще один шанс. Но если ты снова допустишь подобный промах, я больше не стану держать тебя при себе.
— Этот ничтожный всё запомнил.
Выйдя из кабинета, Му Тун лишь тогда заметил, что его спина покрылась липким потом. Вспомнив недавние слова князя, он невольно посмотрел в сторону главного двора. Какое счастье, что обычно он служил ванфэй со всем старанием и заслужил ее благосклонность. Иначе сегодняшний проступок ему бы так легко не спустили с рук.
— Трое Чистых, спасите и сохраните, — Му Тун не удержался и поклонился небесам, а затем несильно, но ощутимо хлопнул себя по щеке, чтобы неповадно было.
Во время дневного сна Хуа Сивань сквозь дрему показалось, что ей снится очень странный сон. В полубреду она увидела, как лазурный феникс внезапно падает с дерева утун, [Прим. пер.: Утун, китайский платан, в традиции считается деревом, на котором селится феникс.] ствол которого уходил в такую высь, что земли под ним было совершенно не разглядеть. Она растерянно озиралась по сторонам, как вдруг поднялся ураганный ветер, с силой впечатавший ее в ветку.
Попытавшись вытянуть руку, она с ужасом обнаружила, что та превратилась в золотистое птичье крыло. Сивань лишилась дара речи, глядя на затянутое туманом пространство вокруг. «Она что, стала человеком-птицей?»
— Ванфэй, проснитесь же!
— Ванфэй, супруга наследного принца повесилась во дворце Алой птицы!
Хуа Сивань вмиг вынырнула из сна. Открыв глаза и увидев невесть когда появившихся у ее кровати Бай Ся и Хунъин, она не сразу смогла осознать услышанное:
— Что?
— Только что приходил управляющий Му и сообщил, что супруга наследного принца покончила с собой.
«Покончила с собой?»
Хуа Сивань ошеломленно села на постели и потерла виски:
— Я встаю. Позовите служанок, пусть помогут мне переодеться.
Облачившись в однотонное дворцовое платье с узором в виде расходящихся по воде кругов, Хуа Сивань сидела перед зеркалом, слегка погрузившись в прострацию. Действительно ли госпожа Линь сама наложила на себя руки, или же это чья-то искусно подстроенная иллюзия?
Она вдруг вспомнила слова, сказанные ей госпожой Линь в тот день у траурного зала вдовствующей императрицы. Уже тогда Сивань почуяла неладное: в речах супруги наследного принца явственно сквозил привкус предсмертного послания.
«Неужели госпожа Линь и в самом деле совершила самоубийство? Она тянула до сегодняшнего дня, лишь чтобы дождаться, когда Линь Чжэндэ заберет в свой дом вторую сестру в качестве жены?»
— А как же маленький императорский внук?
Хуа Сивань вспомнила о ребенке госпожи Линь, которому не было и полугода. Говорят, материнство делает женщину сильной. Если госпожа Линь все-таки выбрала петлю, на то должны быть веские причины.
Она как раз глубоко задумалась, когда услышала голос Хунъин, сообщившей, что прическа готова. Хуа Сивань подняла голову, взглянула на свое отражение — черные как смоль волосы, заколотые простой шпилькой — и, поднявшись, спросила:
— Князь сейчас в резиденции?
— Сегодня князь не покидал поместье, — тихо ответила Бай Ся. — Когда приходил управляющий Му, он передал: если ванфэй захочет повидать князя, она может прийти к нему в любой момент.
Хуа Сивань нечасто наведывалась в княжеский кабинет. Подойдя к воротам во двор кабинета на этот раз, она заметила, что здешние мальчишки на побегушках и чернорабочие лишь с виду казались обычными слугами. На деле же они проявляли исключительную бдительность: стоило ей переступить порог, как все они в едином порыве поклонились ей, не выказав ни малейшей нерасторопности.
Именно эта чрезмерная слаженность и поразила Хуа Сивань. Скорость реакции у всех разная, к тому же слуги были заняты разными делами. Если бы они не знали о ее появлении еще до того, как она вошла во двор, они бы ни за что не смогли отреагировать столь безукоризненно.
Пройдя вперед, она остановилась у дверей кабинета и бросила взгляд на Му Туна, приподнявшего для нее занавеску. Слегка кивнув ему, Сивань вошла внутрь.
— Ты пришла?
Увидев ее, Янь Цзиньцю с улыбкой поднялся и, потянув за руку, усадил рядом с собой. Заметив ее чересчур скромный наряд, он слегка умерил радость:
— Так переживаешь за супругу наследного принца?
Хуа Сивань опустила веки, скрывая промелькнувшее во взгляде сожаление:
— Мне просто немного жаль ее. Она ведь была старше меня всего на пару лет...
— Вы с ней разные, не вздумай сравнивать, — Янь Цзиньцю легонько ущипнул ее за мочку уха, не желая, чтобы она проводила параллели между собой и женщиной, чья жизнь так несчастливо оборвалась. — Самоубийство госпожи Линь было вынужденным шагом. Если бы она не умерла, боюсь, ей бы не удалось спасти даже собственного ребенка.
— Смерть вдовствующей императрицы как-то связана с ней?
Хуа Сивань быстро сложила в уме все детали головоломки.
— Снаружи вовсю бушуют грязные слухи об императорском внуке. Некоторые даже приплетают к этому делу Янь Бои. Останься она в живых, ей бы пришлось не только дрожать от страха, что отравление вдовствующей императрицы раскроется и погубит весь род Линь, но и обречь императорского внука на жизнь, в которой он никогда не смог бы ходить с поднятой головой.
Поэтому она решила доказать свою чистоту смертью? Даже если ей не удастся полностью смыть с себя подозрения, то хотя бы останется добрая слава о ее непреклонном характере?
Янь Цзиньцю обнял жену:
— Раз уж ты всё понимаешь, не позволяй этому делу слишком сильно портить тебе настроение. Я слышал, что если женщина часто грустит, она теряет свою красоту.
Хуа Сивань покосилась на него:
— Выходит, всё, что тебя во мне привлекло, — это мое лицо?
Янь Цзиньцю: …
И почему разговор свернул в такое русло?