Не знаю, сколько прошло дней. Я уже давно забыла о доме. Всё равно отец по будням оставался в Нессо, где находилось здание правительства, а на эти выходные у него была запланирована командировка на юг, так что возвращаться домой он не собирался.

Я прекрасно знала график отца, поэтому мне нечего было бояться, но Анна то и дело обрывала мне телефон.

— Когда вы вернетесь? Хотя бы предупредите заранее! Мне же нужно морально подготовиться. Вы ведь сегодня приедете?

Каждый раз я бросала небрежное «Еще один денек» и вешала трубку, а под конец и вовсе перестала отвечать на звонки.

Ремингтон смотрел на меня как на непутевую дочь, но я ничуть не смущалась.

Мы трахались так, словно наступал конец света. Мы были слишком заняты тем, что пожирали друг друга без остатка, поэтому реальные проблемы вроде отца, дома, директора или Дункана просто не могли пробиться в мою голову.

— Ты говорил, что я напоминаю тебе твою младшую сестру?

Спросила я, поглаживая Ремингтона по затылку. Я лежала, а Ремингтон, задрав мою футболку, целовал мой плоский живот.

— И поэтому ты заботился обо мне, хоть и ненавидел?

— Поначалу.

— А потом?

— Не знаю.

Казалось, Ремингтон вообще меня не слушает. Его губы медленно поднимались от талии всё выше. Я почувствовала его язык на твердом кончике соска. Сдерживая стон, я принялась теребить мочку его уха.

— Ты случайно не из-за этого решил, что я тебе нравлюсь? Может, ты путаешь сестринские чувства с любовью, угх...

— Дэни, какой больной ублюдок станет испытывать такое к родной сестре.

Ремингтон усмехнулся и легонько прикусил мою вздымающуюся грудь.

В одно мгновение он навис надо мной и глубоко вонзился в меня. Словно затыкая мне рот, он до отказа заполнил мое лоно своим членом. Внутри всё туго, до боли слилось воедино.

Сколько бы раз я его ни принимала, я всё никак не могла привыкнуть к этому ощущению, словно меня разрывает пополам. Ремингтон грубо, яростно вколачивался в меня, при этом нежным голосом шепча мне на ухо:

— Я не настолько конченый кусок дерьма, чтобы дрочить, представляя сестру.

— Х-х, угх.

— И не фантазирую о сексе, когда смотрю на нее.

Мы трахались снова и снова, ненасытно вылизывая друг друга. Так, чтобы не осталось ни единого не соприкоснувшегося места, ни единого уголка, которого мы бы не коснулись и не попробовали на вкус; мы дочиста слизывали даже остатки эмоций, налипшие на нашу кожу.

Мы занимались сексом целыми днями; проголодавшись, доставали из холодильника какой-нибудь торт, а набив желудки — снова сливались в поцелуе.

Иногда он подхватывал меня на руки прямо во время еды и усаживал на себя. Пока я жевала печенье, Ремингтон снова входил в меня, покрывая поцелуями мои плечи и грудь и слизывая падающие с моих губ крошки.

Кажется, я начала понимать, почему совокупление называют животным актом. Дело не в том, что ты трахаешься, повинуясь голым инстинктам; дело в том, что когда ты трахаешься, от тебя остаются одни лишь инстинкты.

Меня поражал Ремингтон, который жадно пожирал меня, как голодный дикий пес, и поражала я сама — способная оставаться настолько невозмутимой, наплевав на запреты отца.

Трахаясь до полного изнеможения, в перерывах мы много разговаривали. Ремингтон рассказывал мне о себе. Всё это были сплошь жуткие, бесконечно грустные истории.

И всё же, как ни парадоксально, я радовалась. Казалось, мне подарили важнейшую деталь, необходимую, чтобы собрать головоломку по имени Ремингтон.

— Я боялся, что ты меня раскусишь. Именно от тебя мне хотелось скрыть всё. Но в то же время... мне хотелось показать тебе настоящего себя. Иронично, да?

Слушая рассказ Ремингтона, я в темноте очерчивала кончиками пальцев линии его лица. Густые брови, глубоко посаженные глаза, высокая переносица, изгиб пухлых губ. Мне хотелось, чтобы здесь не осталось ничего, чего бы я не знала.

Я хотела знать о нем абсолютно всё. Все выражения лица, которые он когда-либо примерял за свою жизнь; то тайное лицо, которое появлялось только тогда, когда он оставался в полном одиночестве; и даже скрытый смысл между каждым вдохом и выдохом, которые он сделал до сих пор.

— Мне всё еще мало. Я хочу знать о тебе всё, до последней капли.

— Даже после того, как я рассказал тебе всё?

— Сколько бы я ни узнавала, мне кажется, что я всё равно ничего не знаю. Мне мало...

Это любопытство было сродни жажде. Зная его, я хотела узнать еще больше; даже когда он лежал бок о бок со мной, мне хотелось стать к нему еще ближе. Ремингтон нежно обнял меня.

— Впервые вижу девчонку, которой бывает настолько одиноко.

Его пальцы зарылись в мои волосы, а затем мягко скользнули вниз по позвоночнику. По ложбинке на спине.

Я хотела сказать, что мне вовсе не одиноко, я просто люблю тебя, но не успела: Ремингтон снова навис надо мной, осыпая поцелуями мои щеки и шею.

— Дэни, ты единственная женщина в мире, которая знает, каков я на вкус. Тебе этого мало?

Он произносил эти пошлые слова с изящной небрежностью, покрывая поцелуями каждый дюйм моего тела.

И мне нравился этот Ремингтон. Ты, который бережно и трепетно заботился обо мне, словно никогда и не был холодным. Ты, который отчаянно жаждал меня, будто не мог без меня дышать.

Поглаживая по затылку Ремингтона, целующего меня в шею, я произнесла:

— Ремингтон, этот ты нравишься мне куда больше, чем принц Эрратума, мистер Ховард.

— И каков же я сейчас?

— Похож на утенка. Говорят же, утята считают мамой первого, кого увидят. Мне кажется, нынешний ты будешь всю жизнь ходить за мной хвостиком. Наверное, это естественно, раз я твоя первая женщина?

Я крепко прижала голову Ремингтона к своей груди. Уткнувшись лицом мне в грудь, он сделал глубокий вдох и с силой сжал мои бедра. В одно мгновение он приподнял меня и усадил на себя.

Ремингтон снова принялся настойчиво целовать мои щеки. Мне нравился взгляд, которым он смотрел на меня. Взгляд, кричащий о том, что я для него — единственная во всем мире.

— Впредь, если директор позовет тебя, ни за что не ходи. Давай вместе подумаем, как решить эту проблему.

— Хорошо.

— Почему ты улыбаешься?

Ремингтон улыбнулся еще шире.

— Радуюсь, что у меня появился человек, который готов разделить со мной мои проблемы.

— Это же само собой разумеется!

К горлу подступил ком, и я порывисто обняла его.

— Пожалуйста, больше не грусти. И не чувствуй себя жалким. Я хочу, чтобы у тебя всегда всё было хорошо...

Эти слова предназначались Ремингтону, но в то же время — и мне самой. Если бы кто-то решил утешить меня словами, это были бы именно такие слова. Пусть у тебя всё будет хорошо. Пусть ты будешь в безопасности и покое.

Ремингтон мягко погладил меня по затылку.

— Мне было так больно и паршиво только потому, что меня застукала именно ты, а не кто-то другой.

— …….

— Но ты сказала, что всё в порядке. И этого достаточно. Если ты в порядке, то и я в полном порядке.

Я подняла голову и посмотрела на него. Мое четкое отражение в его глазах казалось чудом. Невероятно, что эти всегда равнодушные глаза могут быть настолько заполнены одним-единственным человеком. И тем более — мной.

Прошлое, когда Ремингтон был со мной холоден, казалось другой жизнью. Теперь даже те моменты, которые раньше казались мне проявлением «заботы», вызывали лишь смех. Неужели я считала его нежным только из-за тех крох? Какая же я была жалкая.

С желанием высмеять ту прежнюю себя, я уткнулась лицом в плечо Ремингтона. Теперь от него пахло так же, как от меня. И мне это нравилось: казалось, это неопровержимое доказательство того, что мы действительно становимся одним целым.

— Я обязательно тебя защищу.

Прошептала я, крепко сжимая его в объятиях. Находясь в руках Ремингтона, я погружалась в иллюзию, что владею им целиком и полностью. Эта иллюзия была настолько сладкой, что мне не хотелось просыпаться. Даже если я больше никогда не вернусь в реальность.

***

Когда-то Дэниал произнесла при мне такую фразу: «Если попытаешься спасти — оно погибнет, а если решишь убить — лишь тогда оно обретет спасение».

Правда ли это? Я хочу спасти Ремингтона. Значит ли это, что он погибнет?

***

— Хорошо спала?

Я постепенно привыкала к тому, что первое, что я вижу, открыв глаза, — это лицо Ремингтона. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня сверху вниз. Его лицо выглядело умиротворенным, а твердое, мускулистое тело — великолепным.

Когда я щекотливо провела кончиками пальцев по его предплечью, Ремингтон перехватил мое запястье, останавливая меня.

— Сейчас нельзя. Сегодня я обязан нормально тебя накормить. Ты уже который день питаешься одними булками.

Он поцеловал меня в плечо и сел.

— Пойдем куда-нибудь. Или хочешь еще поспать? Если лень выходить, я могу сходить один и взять еду навынос.

— ...Хочу поспать еще немного. С тобой.

Я потянула его за руку, и Ремингтон безропотно поддался, снова ложась рядом со мной. Он тихо рассмеялся и обнял меня.

Мне нравился Ремингтон, который не мог мне отказать. Он даже не пытался со мной бороться и просто, беззащитно сдавался. Знай я раньше, что этот мужчина настолько слаб передо мной, многое бы сложилось иначе.

Я хотела, чтобы каждый день был таким, как сейчас, но у нас оставалось слишком много нерешенных проблем в реальности.

— Мне постоянно звонит Дункан. Кажется, он взбешен тем, что я разорвала сделку. Я так боюсь, что меня найдут где-нибудь в канаве.

Несколько дней назад мне звонила Кэсси. Чувствуя вину за то, что втянула ее в опасное дело, я без конца извинялась. Кэсси ответила, что всё в порядке, но на душе всё равно было неспокойно.

Дункан продолжал обрывать телефон и мне. Я игнорировала все его звонки. Раз уж Ремингтон решил больше не встречаться с директором, Дункан всё равно не смог бы ничего разузнать. Однако убегать от реальности было нелегко.

***

— Отец, как ни странно, любит китайскую кухню. Особенно пельмени. Видимо, часто ест их в офисе, потому что это быстро. Хотя мне трудно такое представить.

Сказала я, запихивая в рот жареный рис с яйцом. Из-за летнего семестра кафетерий и остальные школьные здания работали в обычном режиме, и мы ели наш, возможно, последний совместный школьный обед.

— Никак не могу представить, чтобы отец ел в спешке. Интересно, он тоже дует на пельмени, когда они горячие?

Ремингтон, слушая мою болтовню, разрезал пельмени пополам, как стейк. Из раскрытой начинки повалил горячий пар.

— Знаешь что? Примерно треть того, о чем ты говоришь, — это разговоры об отце. Видимо, ты очень его любишь.

— ...Правда? Я и не замечала.

Я часто говорю об отце? Я никогда об этом не задумывалась, поэтому почему-то растерялась. Ремингтон с улыбкой подцепил вилкой маленький кусочек.

— У меня нет отца, поэтому я тебе завидую.

— А ты знаешь, кто он?

— В общих чертах. Но я никогда его не видел. Говорят, он не в восторге от того, что у него есть сын.

— Вот как...

— Но, говорят, только благодаря существованию этого человека секреты моей матери не сливают в прессу направо и налево. Хоть в этом плюс.

Ремингтон прошептал это так тихо, чтобы слышала только я. Он приложил кусочек пельменя к своим губам, проверяя температуру, а затем, убедившись, что всё в порядке, положил мне в рот. Пельмень оказался в меру теплым и вкусным.

Я невольно улыбнулась. Мы сидели в до тошноты знакомом кафетерии, но сами стали совершенно другими людьми. Ты доверяешь мне свои тайны, а я свободно улыбаюсь в твоем присутствии.

Из левого окна падали длинные лучи желтого солнца, согревая лицо. Было тепло. Как было бы здорово не возвращаться домой и остаться так навсегда.

Но стоило мне об этом подумать, как раздался самый худший голос на свете.

— Ремингтон, кого я вижу. И мисс Родерсон с тобой?