был моей единственной отдушиной.
«После публикации журналистского расследования о лидере фракции Родерсоне разразился настоящий политический шторм».
Телевизор включали лишь на час-полтора после шести вечера. Показывали только новости, но я и этому была рада.
Потому что в новостях показывали Ремингтона.
«На фоне нарастающих призывов к отставке лидера фракции, Ремингтон Ховард хранит молчание относительно возможной причастности сенатора Родерсона, что лишь подогревает слухи».
Рядом с лицом ведущей появилось видео интервью с Ремингтоном.
Это Ремингтон! Я широко распахнула глаза, вглядываясь в экран. Казалось, мерцающий свет экрана затягивает меня внутрь.
«Что вы думаете о подозрениях в том, что лидер фракции Родерсон сфабриковал это дело?»
«Мне об этом ничего не известно».
«Некоторые считают, что Джулия стала политической жертвой. Вы согласны с этим?»
«Без комментариев».
Глядя прямо в камеру, Ремингтон, казалось, смотрел прямо на меня. Его глаза были холодными и рассудительными, но я видела скрытую за ними тревогу. Он был измотан. Он испытывал глубочайшее отвращение ко всему и нуждался в чьих-то объятиях больше, чем когда-либо.
В этот самый момент ему была нужна именно я.
«Партия Джухва, к которой принадлежит сенатор Родерсон, назвала этот инцидент заговором Гражданской партии, однако ожидается, что скандал утихнет нескоро».
На экране снова появилось лицо ведущей. Я вцепилась в простыню. Мне хотелось сорваться с места и броситься к Ремингтону.
Сестра Боуэн была права. То, что я не попрощалась, обернулось невыносимым сожалением. Несколько раз на дню мне хотелось побежать к Ремингтону, вцепиться в него и всё объяснить. Сказать, что я не сбежала. Что я не бросила тебя. Что я просто хотела хоть немного помочь, выступив против отца.
В этот момент дверь открылась, и медсестра вкатила тележку с ужином. На тележке стояла тарелка, доверху наполненная дешевой картошкой фри. По палате разнесся мучительно сладкий, сводящий с ума запах еды.
— Мисс Родерсон, как ваше настроение сегодня?
Подойдя ко мне, медсестра вытащила кляп изо рта и посмотрела мне прямо в глаза. Ее улыбающееся лицо было жутким. Такая же яркая и искусственная улыбка, как и ослепительно белый свет ламп над моей головой.
— Ответьте, мисс Родерсон. Вы всё еще тоскуете по этому дьяволу?
Дьявол. И пастор Браун, и медсестры — все называли Ремингтона дьяволом.
— Вы всё еще страдаете от потери отродья этого дьявола?
— Как может человек, который не отличает дьявола от Бога...
Пробормотала я, тупо глядя на медсестру.
— Вам должно быть стыдно за себя.
Ремингтон не был дьяволом. Он был Богом, показавшим мне новый мир. Но в этом месте это считалось грехом. Ведь человек не может служить двум господам.
— Угх...
В одно мгновение меня швырнули на холодный, твердый пол.
— Когда Адам ослушался приказа, Господь не оставил это безнаказанным. Ибо за грехом всегда следует наказание.
Схватив ремни на моих руках так, словно это был поводок, медсестра поставила передо мной тарелку с картошкой фри. Ее пепельно-серые глаза жутко блеснули.
— Проклята земля за тебя.
— Умпф...
Ее мягкие, но сильные руки впечатали мое лицо прямо в тарелку.
— Адаму же сказал: «За то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей».
— Ммпф, отп... пусти!
— Покайтесь. Господь милостив к кающимся, но бесконечно страшен к тем, кто упорствует в своем грехе.
Ее серо-карие глаза строго сверкнули, а крест на груди качнулся, когда она склонилась надо мной.
Уткнувшись лицом в гору картошки фри, я не могла пошевелиться. Мне не хватало воздуха. Но я не стала умолять о пощаде.
Даже в этот момент я думала только о Ремингтоне.
Ремингтон, что ты сейчас делаешь?
Мой поступок хоть немного тебе помог?
Ты знаешь, что я исчезла? Может, ты ищешь меня? Или думаешь, что я тебя бросила? Неужели ты решил, что я трусливо сбежала? Если так, то ты совсем меня не знаешь. Я никогда не сбегу. Но...
— Всхлип, прости меня...
Уткнувшись лицом в жирную тарелку, я заплакала.
Я плакала оттого, что проклинала собственную слабость.
Оттого, что позволила так глупо отнять у себя ребенка и даже не могу пойти к нему. Оттого, что вынуждена оставить Ремингтона одного именно сейчас, когда он нуждается в опоре больше, чем когда-либо.
Я ненавидела саму себя.
Наверное, убийца — это я. Из-за меня умерла Джулия, из-за меня Ремингтон оказался в положении хуже смерти, и из-за меня мой ребенок умер, так и не родившись.
Мне нужно покаяться?
Если я в чем-то и виновата, то только в одном. В том, что я — это я.
Моим грехом было то, что я родилась собой.
***
В наказание за неповиновение меня морили голодом три дня. Телевизор больше не включали. Но я не умоляла дать мне еды и не просила снова показать новости.
Мне нужно было страдать еще больше. Наверное, Ремингтон тоже этого хотел бы. Сейчас он не может меня наказать, поэтому я должна наказывать себя сама, причиняя себе еще больше боли.
Тогда Ремингтону станет легче. Когда я получу сполна, он снова примет меня. Ведь у Ремингтона доброе сердце.
Никто не знает Ремингтона лучше меня.
***
Сэннихилл, этот прекрасный и одинокий концлагерь.
При мысли о нем меня до сих пор захлестывают эмоции. Благоговение перед огромным океаном, который был виден с больничной койки; удушающая скука, когда время, казалось, останавливалось, сколько бы я ни смотрела на воду; боль, растекающаяся по венам при каждом уколе, и тошнотворный химический привкус во рту; непреодолимая сонливость, мутнеющее зрение и вечный туман в голове...
Всё это было похоже на медленное погружение в смерть.
Меня то связывали, то отпускали. Я сопротивлялась, потом засыпала, снова сопротивлялась и снова засыпала... После нескольких принудительных погружений в сон голова оставалась пустой больше недели. Тело казалось абсолютно пустым.
Если желудок хоть чем-то наполнялся, тело тут же само всё извергало обратно. Из-за постоянной рвоты я не могла есть, а голова была настолько забита туманом, что я не чувствовала никаких эмоций.
Именно тогда ко мне приехал Максвелл.
— Сестра Боуэн занята принятием должности в совете директоров. Просила передать, что не приехала не потому, что ей плевать.
Вместо ответа я натянула одеяло с головой. Меня подташнивало от того, что я впервые за долгое время услышала нормальный человеческий голос.
— Говорят, тебя тошнит от всего подряд?
— …….
— Кормят дерьмово? Сказать, чтобы поменяли меню?
Спросил Максвелл, пиная ножку кровати. Нехотя откинув одеяло, я села.
— Зачем приехал? Делать нечего?
— Какое там «нечего». У меня ушел месяц только на то, чтобы выбить у отца разрешение на встречу с тобой.
Максвелл придвинул стул поближе и небрежно плюхнулся на него. Я давно не видела брата, и он выглядел сильно осунувшимся. От него не пахло парфюмом, а под глазами залегли глубокие тени.
— Что у тебя с лицом?
— Чья бы корова мычала.
— А чего ты ожидал от сумасшедшей?
— Вообще не смешно, завязывай с такими шутками.
Скрестив руки на груди, брат оглядел палату.
— ...Что-то у тебя тут вообще пусто.
Мое пространство было маленьким и абсолютно белым. Одноместная кровать, сломанный телевизор и белый круглый стул — вот и всё, что было в этой белоснежной палате. У кровати и над телевизором висели деревянные кресты, и они были единственным цветным пятном в комнате.
— Телевизор работает?
— Раньше работал, теперь нет.
— И чем ты занимаешься целыми днями?
Я молча покачала головой. Максвелл нахмурился.
— Вообще ничем?
— Угу.
— А книг нет? Комнаты отдыха какой-нибудь?
— Я не могу выходить из этой палаты.
— ...А кто-нибудь еще приходил?
— Ты первый.
Спокойно ответила я.
— А, пастор Браун однажды заходил.
Услышав это, Максвелл тут же откинул одеяло и проверил мои ноги. На обеих ступнях красовались красные, запекшиеся струпья в форме креста. Крепко сжав губы, он осторожно провел большим пальцем по моим ранам.
— Мазью мазала?
— ...Тут такого нет.
— Да что за дыра, ничего тут нет! Как это нет мази? У них тут куча медперсонала.
— Я пошутила. Сама отказалась.
Я улыбнулась и снова спрятала ноги под одеяло.
Жаль, что я не могла рассказать ему обо всем, что здесь пережила. Услышав это, брат наверняка вспомнил бы свою мать и сильно расстроился. А я больше не хотела видеть ничьих грустных лиц.
— Везет тебе, Максвелл. Ты же с самого начала говорил, что меня нужно запереть в таком месте. Вот, всё по-твоему вышло.
— Ага. Мое желание сбылось. Тебя тут нет, так что я счастлив до усрачки.
Максвелл разложил надкроватный столик и бросил на него стопку бумаг.
— ...Что это?
— Отец недавно уничтожил твой телефон. Но перед этим я скопировал все данные на флешку. Подумал, что ты, наверное, скучаешь по этому, вот и распечатал.
На листах были распечатаны сообщения от Кэти, Дункана и других ребят, а также все мои прошлые переписки с Ремингтоном.
Как наркоман во время ломки, я дрожащими руками переворачивала страницы; мои глаза жадно впивались в буквы, словно я пыталась проглотить еду после долгого голода.
Ремингтон: Дэни.
Ремингтон: Спишь?
Ремингтон: Если нет, давай поговорим.
Я: Я спать. Хочу спать.
Ремингтон: Мне нужен твой голос.
Я: Бе. Как слащаво!
Даже от такой обычной, шутливой переписки к горлу подступил ком. Но в то же время я улыбалась.
Ремингтон: Знаешь что? Если мы нажмем Play одновременно, то будем слушать одну и ту же песню в одно и то же время.
Я: Ну, это же логично.
Ремингтон: Будь хоть немного романтичнее.
Я: А какую песню ты хочешь послушать?
Ремингтон: Любую.
Я: Ненавижу такие ответы!
Ремингтон: Мне просто нужно слушать ту же музыку, что и ты.
Я не смогла читать дальше и крепко зажмурилась.
Почему я тогда этого не понимала? Если бы я могла вернуться в то время, я бы ценила каждую секунду. Нет, если бы я могла отмотать время назад, я бы даже не стала бадди Ремингтона. Я бы держалась от него подальше и не подпускала к себе. Тогда Ремингтон был бы намного счастливее, чем сейчас.
— Максвелл, как там Ремингтон?
От моего вопроса глаза Максвелла на секунду дрогнули.
