По словам медсестры, меня нашли лежащей на полу в ванной.
Нашел меня Максвелл. Говорят, увидев меня, залитую кровью, его тут же вырвало прямо на пол. И это нисколько меня не удивило. На словах-то он был крут, а на деле — самым слабонервным из всех Родерсонов.
— Зашили хорошо, но боль всё равно может остаться. Стекло вошло очень глубоко. Чудом не задело нерв.
Сказала медсестра, обрабатывая рану на моей левой ступне. Говорят, из ноги вытекло больше крови, чем из живота, который я порезала сама. Надо же было порезать ту самую ногу, которую я травмировала в Норвиче.
— Обследование не выявило серьезных проблем, но при долгой ходьбе вы можете чувствовать боль или онемение. Скорее всего, длительные пешие прогулки теперь будут доставлять дискомфорт.
— ...Понятно.
Я кивнула.
А ведь я думала, что это сон. Оказалось — не сон. Всё время, пока мне обрабатывали раны, Дэниал сидела на подоконнике и смотрела на меня. Судя по лицу, она гордилась тем, что я наконец-то убила Ремингтона.
Я совершенно не понимала, что происходит. Но на душе было спокойно. Легко. Как у человека, сбросившего тяжелую ношу.
Я слабо улыбнулась медсестре.
— Извините, что доставила столько хлопот. Я заставила вас понервничать, да?
Медсестра вздрогнула и уставилась на меня. Видимо, она впервые видела, как я улыбаюсь. Мне тоже захотелось посмотреть на себя в зеркало. Интересно, как теперь выглядит моя улыбка. Жаль, что врач приказал убрать из моей палаты все стекла и зеркала, иначе я бы посмотрела. Обидно.
***
Я научилась быть хорошей и послушной дочерью.
Правила были просты: подчиняйся. Я делала всё, что мне приказывали.
— Откройте рот, пожалуйста.
Повинуясь, я с пустым выражением лица открыла рот. Холодные пальцы надавили на нижнюю губу, заставляя открыть его шире. Острый, как игла, взгляд ощупал каждый миллиметр у меня во рту.
— Поднимите язык.
Я подняла язык. Только после этого пальцы отпустили мой подбородок.
— Через шесть часов вместе с приемом пищи вам снова дадут лекарство.
Убедившись, что я проглотила таблетку, медсестра погладила меня по голове и вышла из палаты. Как только дверь закрылась, я повернула голову и тупо уставилась в окно. Перед глазами раскинулся широкий, бескрайний океан. Раньше, глядя на это море, я о многом думала, но теперь в голове не было ни единой мысли.
Я была как жестяная банка. Абсолютно пустая жестянка.
Жестянка, способная в любой момент изобразить безупречную улыбку.
***
Наконец-то я полностью опустела. Больше никто не сможет причинить мне вред. Ведь нельзя убить того, кто уже мертв.
***
— Вы всё еще слышите плач ребенка?
— ...Нет.
— Вы часто думаете о каком-то конкретном человеке?
— Нет.
— Что вы думаете о своем отце?
— …….
— …….
— Я люблю отца. Всегда любила.
***
Вскоре после этого я покинула Сэннихилл. Потому что и пастор Браун, и врач, и мой отец — все пришли к выводу, что я стала здоровой и нормальной.
Дом, в который я вернулась спустя два года, ничуть не изменился. Огромное, безмолвное пространство. Из колонок лилась скучная музыка Баха, а прислуга встречала меня с такими же равнодушными лицами, как и всегда.
Моя комната тоже выглядела точно так же, как в день моего отъезда. Кровать, лампа, книжный шкаф, одежда на вешалках — всё осталось на своих местах. Даже синий цветок в вазе на тумбочке.
— Почему вы так похудели? Вам там пришлось тяжело, да?
— Анна.
Я медленно повернулась к Анне. Готовая разрыдаться, она округлила глаза и стала ждать моего приказа. Я мягко улыбнулась.
— Выбросишь всё это?
— Что? Что именно?
— Всё. Каждую вещь в этой комнате.
Оставив Анну стоять в оцепенении, я уверенным шагом вошла в комнату. Распахнула все шкафы и ящики.
— Одежду тоже всю выкинь. И то, что в ящиках. Книги и пластинки смешаны с вещами Дэниал, так что просто сложи их в коробки и отнеси на склад. И этот цветок... сделай так, чтобы я его больше никогда не видела.
— Да, мисс. Как скажете.
Анна, пребывая в шоке, не посмела спросить о причинах и позвала остальную прислугу, чтобы начать уборку.
Комната наполнилась звуками очищения. Шурх — звук одновременно снимаемых вешалок. Стук — звук небрежно бросаемых на пол вещей.
Пройдя мимо постепенно заполняющихся коробок, я села за туалетный столик. Сжав в руке ножницы, которые я достала из ящика, я пристально посмотрела на свое отражение. Черные длинные волосы, добрые круглые глаза, черные зрачки, маленький нос и губы.
— …….
Я тупо посмотрела на руку с ножницами и поднесла их к шее. Острые концы уперлись в кожу.
Вот теперь это действительно конец.
— Мисс!
Вместе с испуганным вскриком Анны за моей спиной лезвия ножниц без колебаний сомкнулись. Черные пряди посыпались на пол.
***
Первым человеком из внешнего мира, с которым я встретилась после Сэннихилла, был Дункан. Мой звонок застал его врасплох, но он, пусть и ворча, сразу же примчался в кафе.
— Ну у тебя и манеры. Пропала на два года, а теперь выдергиваешь человека одним звонком?
Дункан, которого я не видела столько времени, остался прежним. И короткая стрижка, и спортивная одежда, в которой можно было прямо сейчас идти в качалку.
— Взяла академку и каталась по миру? Ну и как, было что-то интересное?
Мое двухлетнее отсутствие отец подал всем как долгое путешествие. Обхватив обеими руками теплую чашку кофе, я приветливо улыбнулась.
— Ага. Было весело.
— То ли потому, что подстриглась, то ли еще почему, но выглядишь ты не так, как раньше. Аура изменилась.
— Это комплимент?
— Всё, что я тебе говорю, — это комплимент.
Он игриво приподнял бровь. Я легко рассмеялась. Короткая прядь волос, заправленная за ухо, то и дело падала на лицо. Я привычным движением убрала ее назад. Подперев подбородок рукой, Дункан с неодобрением посмотрел на меня.
— И как далеко Ремингтон зашел в своем вранье?
Вопрос прозвучал неожиданно, но я ничуть не смутилась.
— Скажи честно. Ты всё знала? Откуда он родом, про его мать и всё такое.
— Он меня ни в чем не обманывал. Я и так всё знала.
— И то, что он подрабатывал курьером наркоты, тоже?
— ...Кто знает. Может, его просто подставили.
— А где бы он еще брал деньги? Тут и к гадалке не ходи.
Дункан поболтал трубочкой растаявший лед в своем милкшейке и залпом выпил его, как пиво. Я молча смотрела на свой кофе. В черной жидкости не отражалось ничье лицо.
— Говорят, он недавно вышел. Раз выпустили раньше срока, значит, и там был пай-мальчиком. Но где он сейчас и чем занимается — никто не в курсе. Кажется, он оборвал все связи. Что, впрочем, неудивительно.
— Всё нормально. Мне неинтересно.
— А разве ты не за этим меня позвала?
Я покачала головой.
— Между мной и Ремингтоном больше ничего нет.
— Но...
— Это всё дела давно минувших дней.
Моя улыбка была естественной и безупречной. Никто бы не догадался, что она фальшивая. Прямо как улыбки Ремингтона в прошлом.
— Я хотела спросить, нет ли у тебя связи с Кэт.
— С Кэт?
Дункан сморщился так, словно услышал что-то мерзкое.
— Ты про Кэти Бирс? Про эту нарколыгу из «Бирс Фармасьютикалс»?
— Угу.
Я кивнула. Выйдя из Сэннихилла, она была единственным человеком, по которому я скучала. Кэти, моя единственная подруга и соседка по комнате в Эрратуме.
Я достала из сумки распечатки, которые принес мне Максвелл. Там было много сообщений от Кэти. Она писала мне каждый день вплоть до того дня, когда мой номер отключили.
Кэти: Дэни, ты в порядке? Пришли хоть точку!
Кэти: Я всё узнала от Дункана. Поверить не могу, что Ремингтон так с тобой поступил. Если ты и дальше будешь молчать, я решу, что он тебя пришил, и сама убью этого ублюдка!
Кэти: Бля. Пока меня не было, этот придурок стал слишком знаменитым! Убить его будет трудновато. И дело вовсе не в том, что я струсила!
Кэти: Дэни, ты просто офигеешь, когда увидишь, какой подарок я тебе привезла. Хочу поскорее тебе показать!
Кэти: Говорят, зима в этом году будет долгой. Надо купить хорошее пальто.
— У меня были кое-какие обстоятельства, из-за которых я не могла с ней связаться. А пару дней назад позвонила, но номер недоступен. На письма она тоже не отвечает. Вот я и подумала, может, ты в курсе... Судя по ее сообщениям, вы с ней общались.
— Да какое там «общались», виделись один раз.
Пробормотал Дункан, с хрустом разгрызая кубик льда. А затем сказал как ни в чем не бывало:
— Она умерла.
***
Смерть Кэти. Это прозвучало для меня как приговор.
Приговор о том, что эпоха Эрратума подошла к своему абсолютному концу.
И что ничто уже не будет прежним.
