Дорогая Дэниал,
Я пишу это с чувством полного поражения. Слушая мою историю, ты, наверное, смеешься надо мной. Возможно, тебе хочется отвесить мне пощечину и спросить, что такого грандиозного в том, чтобы просто повстречаться и расстаться с каким-то парнем.
Занять твое место и тратить свою жизнь на жалкую влюбленность. Имея у своих ног столько ценного и прекрасного, выбрать всего лишь Ремингтона Ховарда. Помнишь, что говорила бабушка? Уровень человека можно определить по его желаниям. Значит, это и есть мой уровень.
В моем теле зияло слишком много дыр, и каждый раз, когда дул ветер, мне приходилось сжиматься в комок, обхватывая свое промерзшее тело. Для такого человека, как я, самым важным было заткнуть эти дыры. Мне нужны были не драгоценности и не корона, а просто большие объятия, в которых можно было бы спрятаться.
Я была именно такой девчонкой. Пассивной и слабой, как героиня дешевого старомодного романа. Я была настолько глупой и жалкой, что все прочитанные мной книги не имели никакого смысла. Я считала, что если любимый мужчина отвечает мне взаимностью — это и есть успех в жизни, а угождать отцу — святой долг дочери. Я даже не смела перечить отцу, пуская свою жизнь на самотек, принимая как данность то, что он решает всё за меня.
Я никогда не была хозяйкой своей жизни.
С самого рождения и до этого момента, когда я пишу эти строки.
Может быть, именно поэтому я так несчастна.
***
Оглядываясь назад, я понимаю, что в моей жизни почти не было счастливых моментов. Мое самое первое воспоминание — это маленькая темная комната, и даже тогда мне было страшно.
— Двадцать один, двадцать два, двадцать три...
Сидя одна в тесной, темной каморке, я сжимала в руках сухую ветку и медленно считала листья. В комнате стоял затхлый подвальный запах, а тусклая лампочка под потолком еле светила, доживая свои последние дни. Тогда я даже не понимала, что этот свет тусклый. Для меня эта комната была моим дворцом.
— Сорок четыре, сорок пять...
Каждый раз, уходя на работу, папа говорил:
«Посчитай до тысячного листа, и папа вернется».
Папа не знал, как быстро я умею считать. Поев, я без конца перебирала листья, а досчитав до тысячи, приоткрывала дверь, тупо смотрела в конец коридора, затем возвращалась в комнату и начинала считать заново.
— Один, два, три...
Папа был слишком занят, преданно прислуживая семье Родерсон. Я видела его только в темноте. Рано утром, еще до рассвета, и поздно ночью, когда солнце уже село. Уходя на работу, папа выглядел страшно уставшим, а возвращаясь — абсолютно безжизненным, словно из него выкачали душу.
— Нана, ты хорошо покушала?
— Да. Съела так много, что сейчас живот лопнет!
— Молодец.
Папа всегда задавал один и тот же вопрос, а я каждый день придумывала новые, преувеличенные ответы. Еда стоит поперек горла, объелась до смерти, сейчас стошнит... Придумывать, как бы ответить сегодня, было одной из моих главных дневных задач.
Но всё это было ложью. Я ни разу в жизни не была сытой и даже не знала, каково это — когда живот вот-вот лопнет.
— Девчонка вроде миловидная, но какая-то жуткая.
— Знаешь ведь, как ни пытай, что она делала в комнате мисс Дэниал, она слова не скажет? Совсем еще ребенок, а уже такая хитрая дрянь...
Остальная прислуга в доме меня недолюбливала. Все: и девушки, и женщины постарше.
В лицо они гладили меня по голове, а за спиной без умолку сплетничали. Видимо, думали, что если я маленькая, то и уши у меня тоже маленькие — обсуждали меня в открытую, даже не понижая голоса.
— Видела, как она хлопает глазками и смотрит снизу вверх на хозяина? Уже понимает, за что перепадают крошки со стола.
— И где только этот ребенок научился таким лисьим повадкам?
— Оставь. Говорят же, хозяин сам ее вырастит и съест.
Их хихиканье преследовало меня, как призраки. Даже будучи одной, я не чувствовала себя в одиночестве, а ноги казались свинцовыми, будто к ним привязали гири.
Тогда моя голова была размером с бутылочку от лосьона, но я прекрасно понимала, почему люди меня ненавидят. Иногда хозяин Родерсон давал мне конфеты или шоколад, а я была единственным ребенком в доме, получавшим такое.
Кроме того, я была единственной, кто входил в комнату мисс Дэниал. Люди допытывались, что я там видела, но я никогда не отвечала. Однажды мистер Джексон даже влепил мне пощечину и плюнул в меня.
— Дерзкая сучка! Не смей задирать нос только потому, что хозяин тебя по головке гладит!
Люди и правда ничего не знают.
— Знай они, что я видела и слышала в комнате мисс Дэниал, они бы к ней на пушечный выстрел не подошли. Правда?
Спросила я у ветки. Разговоры с самой собой вошли в привычку. Повернув голову, я посмотрела на старую тумбочку. Под наглухо закрытым окном на ней стояла стеклянная банка, доверху набитая леденцами. Всё это были конфеты от хозяина Родерсона.
Каждый раз, когда он пинал папу у меня на глазах или вызывал меня к себе, заставляя выполнять поручения, он обязательно вкладывал мне в руку конфету.
«Съешь это и сотри всё из памяти».
Но я ни разу не притронулась к его сладостям. Разноцветные леденцы просто копились в банке из-под арахисовой пасты.
— Кажется, люди готовы получать пинки, лишь бы отведать конфет от хозяина. Но я терпеть не могу боль.
Пробормотала я, медленно отрывая очередной лист.
— Если это называется быть любимицей, то я не хочу, чтобы меня любили. Лучше бы вообще ничего не происходило.
Заметив, что я раздражаю людей, я стала есть в одиночестве. Когда никого не было, тайком открывала холодильник, брала еду и несла к себе в комнату.
Тогда мне было около восьми, но выглядела я лет на пять-шесть, поэтому не могла унести много за раз. Принесенную еду я делила на три крошечные порции и ела по чуть-чуть в течение всего дня.
Я специально ела очень медленно и тщательно пережевывала. Никто не хотел есть со мной, так что мне приходилось составлять компанию самой себе. Я ела медленно, словно ужинала вдвоем. Очень медленно.
К моменту, когда папа возвращался, я была жутко голодна. Но я отлично знала, как сделать так, чтобы в животе не урчало. Нужно было либо надуть живот, как рыба-фугу, либо втянуть его, сделав тонким, как бумага.
— Нана, ты хорошо покушала?
— Да. Прямо сейчас еда из ушей полезет!
Я наклонилась вперед, втянув живот, и дурачилась. Папа рассмеялся и погладил меня по голове. Мои дневные раздумья окупились сполна. Пусть сто человек меня ненавидят, но если тот единственный, кем я дорожу, улыбается мне, я могу быть счастлива.
После стирки я тайком пробиралась в сад и раскладывала одежду сушиться на солнце. Если находила выброшенные остатки духов или лосьонов, подбирала их и мазала на себя. Иногда мазала ими и папу, пока он спал. Думала, если от папы будет приятно пахнуть, может, хозяин полюбит его так же, как меня.
***
Тогда мое будущее казалось мрачным и пугающим. Прислугу то и дело меняли, и мы тоже не знали, когда нас вышвырнут из этого дома.
— Если парни полезут к тебе с руками, обязательно отбивайся. Поняла? Для таких девчонок, как ты, тело в будущем станет единственным капиталом.
Единственным человеком, который относился ко мне хорошо, была тетушка Анна, и она, поймав меня, всегда давала одни и те же советы.
«Чем вещь новее, тем она дороже. Тебе нужно с малых лет беречь свое тело. Мужчины, как черти, нутром чуют, свежее ли твое тело или уже побывало в чужих руках».
Вырасти красивой женщиной, с ароматным, чистым телом, и очаровать богатого, влиятельного мужчину. Звучало так, словно это было единственное достижение, на которое я могла рассчитывать в жизни. А ведь тогда у меня даже не начались первые месячные.
Никто не говорил мне, что я должна хорошо учиться или читать книги. Никто, кроме мисс Дэниал.
Так что я не хочу много говорить о том, что произошло после смерти папы и Дэниал. Наверное, лучше бы я тогда умерла вместе с ними.
— Говорю вам, эта девчонка чокнутая! Не смотрите, что ребенок! Она и есть преступница! Эта дрянь специально подожгла комнату...!
Люди проклинали меня, называя ведьмой, сожравшей мисс Дэниал. Монстром, который завидовал ей до такой степени, что довел до смерти.
Мне хотелось открыть крышку гроба, поднять Дэниал и сказать ей:
Слышишь? Говорят, я тебе завидовала!
— Нана, немедленно скажи правду! Если признаешься сейчас, хозяин Родерсон тебя простит!
— Грязная сучка. Что отец, что дочь — оба монстры.
— Убийца! Да как ты, ничтожество, посмела поднять руку на мисс Дэни...!
В тот момент, когда я оказалась в этом кошмарном, полном отчаяния положении, руку мне протянул хозяин Родерсон.
— Зови меня отцом.
У меня умер папа и появился отец.
— Отныне ты будешь носить имя Дэни.
Мне подарили имя благородной леди.
— Запомни. С этого момента ты — Родерсон.
Отец содрал с меня старую кожу и пришил новую. Прекрасную, свежую кожу под названием «Родерсон».
Получив новое тело, я долго болела. Я расчесывала себя в кровь, умоляя вернуть мне прежнюю суть, но всё было тщетно.
— Никогда не смей мне перечить.
Мой прекрасный, всемогущий отец.
— Не забывай. Я тот, кто сделал тебя Родерсон.
Мой великий, всемогущий создатель.
До сих пор никто не смел ему перечить.
Всех бунтовщиков ждала казнь. И меня ждет то же самое.
