Я лишь в оцепенении замотала головой. Мне было страшно услышать то, что он скажет дальше. Нет. Не говори этого...

— Убирайся.

— ...Ремингтон.

— Я сам не знаю, что с тобой сейчас сделаю, так что просто пиздуй отсюда.

Его рука, сжимавшая мое плечо, ослабла. Ремингтон отвернулся от меня. В тот момент, когда я увидела его спину, мне показалось, что весь мой мир рухнул. Сердце упало в пятки.

Ремингтон может винить меня. Может материть, бить, ненавидеть.

Но он не должен меня бросать.

— Нет, не прогоняй меня...

Бросившись к нему, я вцепилась в его руку и взмолилась:

— Прости, я виновата. Я люблю тебя... Хнык, должен быть какой-то выход. У нас еще есть время, я обязательно, обязательно всё решу, только не прогоняй меня... Я обязательно найду другой способ...

— Другой способ?

— Угх...

Большая рука Ремингтона до боли сжала мое запястье. Его лицо исказилось в презрительной усмешке.

— Прямо сгораю от любопытства, что же это за «другой способ», который придумает наша умница.

— ...Пожалуйста, не надо так.

Умоляла я дрожащим голосом. Воздуха не хватало. Я не хотела, чтобы меня бросили. Для меня это стало вопросом выживания.

— Ремингтон...

Попытавшись вырваться из его мертвой хватки, я потянулась, чтобы обнять его за талию, но Ремингтон с холодным смешком оттолкнул меня.

— Ты... даже в такой момент хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Самое жалкое то, что я не смогла этого отрицать.

Я молча смотрела на него глазами, полными слез. Пошатываясь, Ремингтон осел на кровать. Закрыв лицо руками, он рассмеялся. Это был мучительный смех, больше похожий на плач.

Когда он убрал руки, его взгляд стал невыносимо ледяным.

— Давай, иди сюда.

Ремингтон насмешливо поманил меня пальцем.

Поколебавшись, я всё же подошла к нему, как побитая собака. Питая глупую надежду, что, может быть, он меня простит.

Когда я оказалась перед ним, он поманил меня подойти еще ближе. Я осторожно приблизилась. Ремингтон притянул мое дрожащее тело и заключил в объятия.

Почувствовав до боли знакомое тепло, я порывисто обняла его за талию и уткнулась лицом ему в грудь.

— Прости меня, умоляю, прости...

Вместо ответа Ремингтон нежно погладил меня по затылку. К горлу подступили слезы.

В тот момент, когда я еще глубже зарылась в его объятия, Ремингтон издал короткий смешок.

— Я и забыл. Ты ведь в каждый момент искренна.

— Угх...

Вместе с насмешкой, прозвучавшей над самым ухом, он больно схватил меня за подбородок. И швырнул на кровать. Послышался звук расстегивающегося ремня. Я попыталась обернуться, но рука Ремингтона вдавила мою голову в матрас.

— Если не хочешь, можешь сбежать прямо сейчас.

Прошептал Ремингтон мне на ухо. Но мое тело отказывалось двигаться. Сердце колотилось от страха. Но еще больше я боялась, что мы с Ремингтоном отдалимся навсегда.

В знак согласия я закрыла глаза и уткнулась лицом в матрас. Безжалостный, злой смех над головой болезненно резанул по ушам.

— Даже не знаю, назвать это добротой или идиотизмом.

— Угх...

Он вошел в меня без всякой прелюдии. Мое лицо было глубоко вжато в матрас, а я, лишь приспустив белье и приподняв бедра, принимала его в себя. Это был акт, единственной целью которого было причинить мне боль и унижение.

Ремингтон грубо вколачивался в меня, словно в животное. Мне было больно, как он того и хотел, и я захлебывалась слезами от стыда. Под тяжестью его тела было тяжело дышать. Из приоткрытых губ вырывались лишь мучительные, сдавленные всхлипы.

— А-а, хнык...

Вся нижняя часть тела горела и ныла.

Казалось, только сейчас я осознала, насколько бережно он относился ко мне всё это время. И то, что теперь я превратилась для него в мусор, к которому он не испытывал ни капли жалости.

Ремингтон кончил в меня и, не медля ни секунды, вышел. Так со мной он еще не обращался.

Снова раздался звук застегивающегося ремня.

Я почувствовала на себе его взгляд — он смотрел на мое тело, брошенное на кровати, как сломанная кукла. Мне было интересно, какое у него выражение лица, но я тупо смотрела в стену. Знаю ведь, что сделаю себе только больнее.

— И даже после этого я тебе нравлюсь?

Спросил Ремингтон. Закрыв глаза, я медленно кивнула. Над головой раздался пустой, опустошенный смешок.

— Да уж. Даже интересно, как долго ты еще будешь нести этот бред.

Холодные слова упали мне на плечи. То, что стекало у меня между ног, казалось кровью.

***

Я хотела спасти нас.

Поэтому, даже не умея плавать, слепо бросилась в море. Веря, что если буду барахтаться до тех пор, пока не начну захлебываться, кто-нибудь обязательно меня спасет.

Какое же это было глупое время.

***

Я таскала свое истощенное, жалкое тело и ждала его каждый день. Дожидалась окончания пар перед его аудиторией, а когда он выходил, плелась следом, как собачонка.

Стучала в его дверь даже тогда, когда он орал мне убираться, а если он не открывал, я, не раздумывая, садилась на корточки у порога и ждала.

Мне было плевать, кто на меня смотрит и что обо мне думают. Я уже давно стала кем-то вроде призрака. А мертвецам не ведомо чувство стыда.

Я раздвигала ноги везде, где он этого хотел. В его комнате в общежитии, за безлюдными корпусами, в туалетах, на пожарных лестницах. Где угодно. Ничто не могло быть грязнее меня самой.

— Твой отец в курсе? Что ты каждый день притаскиваешься ко мне, чтобы раздвинуть ноги.

Ремингтон трахал меня, как дикий зверь, и намеренно выбирал самые жестокие слова.

Он словно проверял, как долго я смогу это терпеть. Он ни разу не посмотрел мне в глаза, ни разу не поцеловал. Даже не прикасался к моему телу. Просто стягивал с меня белье и вбивал свой член в самые мои глубины. До боли глубоко.

И я, задрав задницу, раскачивалась, как кукла, издавая стоны, в которых мешались боль и слабое удовольствие.

— Х-х, угх...

Если я случайно вздрагивала от накатившего удовольствия, в ответ раздавался презрительный смешок. Даже не видя его лица, я четко чувствовала спиной его издевательский взгляд. Это было больно.

— Интересно, какое лицо было бы у твоего отца, увидь он тебя сейчас. А как бы он меня возненавидел, если бы ты залетела от меня.

Ремингтон хотел меня уничтожить, но в то же время настойчиво проникал в меня так глубоко, словно я была ему необходима как воздух.

После того как всё заканчивалось, я блевала в унитаз, но на следующий день снова, как побитая псина, ползла к Ремингтону и кидалась ему на шею. Потому что единственным человеком, который причинял мне боль, был он, и единственным человеком, который мог меня утешить, тоже был он.

Честно говоря, даже сейчас я не до конца понимаю, на что я надеялась, терпя эти чудовищные унижения. Наверное, я просто хотела, чтобы Ремингтон понял мои чувства.

«Смотри, я дохожу до такого из-за тебя. Я так сильно раскаиваюсь. Так что, пожалуйста, перестань злиться и снова люби меня».

Наверное, именно это я и хотела ему сказать. Мое сердце в твоих руках, так умоляю, прояви милосердие...

Но разве могли эти слова до него дойти.

***

Я думала, что Ремингтон быстро вернется к своему прежнему состоянию, но он не был таким идиотом, как я. Хватит и одной меня — дуры, которая, получив рану, тащит свое избитое тело и, улыбаясь, говорит, что всё в порядке.

— Познакомьтесь, это Нана. А это мои однокурсники из Альянса по вопросам будущей политики. Они все горячие поклонники твоего отца.

Нана. Когда Ремингтон впервые произнес это имя, я даже не поняла, что он обращается ко мне.

Стоя посреди коридора общежития, я растерянно моргала, глядя на него снизу вверх. Тогда он нежно погладил меня по голове и прошептал на ухо:

— Что такое? Это же твое настоящее имя.

Мои ресницы нервно дрогнули.

Ремингтон прекрасно знал, чего я боюсь больше всего, поэтому и бить умел наотмашь.

Наверное, поэтому в тот день мне было особенно больно. Я слишком отчетливо чувствовала его желание причинить мне боль.

«В детстве меня звали Нана. Потому что имя Дэниал сокращалось точно так же — Дэни. Поэтому я не могла носить это имя. Вместо него люди называли меня Наной. В этом не было никакого смысла. Просто так было удобнее звать. Как кличка для собаки... Поэтому я всей душой ненавидела это имя».

Впервые за долгое время меня назвали этим жалким именем из времен прислуги. Я никогда не думала, что наступит день, когда меня снова так назовут. Да еще и человек, которого я люблю.

— ...Приятно познакомиться. Надеюсь, мы поладим.

Я неловко улыбнулась однокурсникам Ремингтона. Парни обменялись многозначительными взглядами. Пожимая мне руку, они бросали на Ремингтона взгляды, полные благоговения.

— Вау... Ремингтон, а ты и правда крут.

Они откровенно раздевали меня глазами, бормоча слова восхищения. Мы с Ремингтоном только что вышли из его комнаты после секса: мои волосы и одежда были растрепаны, а щеки горели румянцем. В их тупых башках легко читались самые грязные фантазии.

— Как ты это провернул? Эта надменная родерсонская сучка стелется перед тобой, как шелковая.

Прошептал один из них Ремингтону на ухо. В его голосе звучало нездоровое, извращенное уважение. Ремингтон промолчал.

Сгорая от унижения, я покорно хлопала глазами, делая вид, что ничего не слышу. Я старалась очистить свой разум. Я стану куклой. Куклой, которая ничего не чувствует.

Куклы не злятся. Не грустят. Но и радости они тоже не знают.

— ...Что бы ты ни делал, я от тебя не уйду.

Выпалила я, когда мы вышли из коридора и ждали лифт. Я почувствовала на себе взгляд Ремингтона.

— Если так тебе станет легче, я не против. Я смогу всё вытерпеть.

Я прямо и открыто посмотрела ему в глаза. Я говорила абсолютно искренне.

Мне не была страшна боль. Наоборот, я хотела, чтобы мне было еще больнее. Хотела пораниться сильнее, чем Ремингтон, упасть в еще более страшный ад, чем он. Чтобы в итоге он почувствовал вину передо мной.

И если это случится, я прощу его.

Я с радостью прощу его и скажу: «Давай вернемся в прошлое». Туда, где мы берегли друг друга и говорили только самые нежные слова.

— ...Ты сумасшедшая.

Ремингтон покачал головой. Его лицо, смотревшее на меня, было мертвенно-бледным, как у восставшего из мертвых трупа.

Но я знаю. Ты всё еще любишь меня. И осознание этого делает тебя таким чудовищем.

Я приподнялась на цыпочки и поцеловала его. Двери пустого лифта открылись и снова закрылись, а Ремингтон, мертвой хваткой впившись в мою талию, жадно проник ко мне в рот.

Мой глупый Ремингтон, который испытывает отвращение к моей любви, но не в силах меня оттолкнуть.

Мой жалкий мальчик, который так хочет меня убить, но так и не может этого сделать.

Знаешь ли ты? Что именно этот парадокс был моей единственной отдушиной, позволявшей мне дышать.