Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
2 - 65

— Ты сильно сжимаешь палец и дрожишь. Сейчас кончишь.

— Ах, хы, а-а-ах, ха-а…

Освоить мое тело в совершенстве всего за одну ночь. Это было так похоже на него — мужчину, который точно ударяет по клавишам фортепиано, не глядя на них, спустя четыре года. Ориентируясь лишь на звуки, исходящие от тела Жизель, и ощущения на кончиках пальцев, он деликатно и умело нажимал на клавиши эрогенных зон, безошибочно ведя к кульминации.

Чвяк!

Два кончика пальцев, глубоко погрузившиеся в плоть, словно по клавишам, часто ударяли где-то по стенке влагалища.

— Ха-а-ах!

Жизель, словно хорошо настроенный инструмент, взяла высокую ноту предопределенного пика наслаждения.

Даже когда эхо оргазма, разносившееся по залу, утихло, дрожь в теле не унималась. Пальцы дяди всё еще были глубоко внутри нее, медленно раздувая огонь, чтобы жар не остыл.

— Ха-а, хып…

На губы, приоткрытые в попытке отдышаться, опустились его губы. Язык ласкал нежную слизистую в том же ритме, что и пальцы внутри живота. Жизель доверила дяде всё свое тело и с каждой секундой всё больше пьянела от даруемого им экстаза.

Я счастлива. Так счастлива, что кажется, сейчас умру.

Взорвавшееся внутри удовольствие смело все тревоги и бремя, мучившие Жизель весь день. Осталось лишь счастье от того, что любовь с дядей свершилась. Она настолько опьянела от счастья, что разум оцепенел, порождая нереалистичные мысли.

Всё будет хорошо.

Тернистый путь, расстилающийся перед дядей и мной, не причинит боли. Нет, может быть, никакого тернистого пути и вовсе нет.

Дядя ведь любит меня.

Если его любовь будет со мной, как сейчас, я буду только счастлива.

Веки дяди, томно прикрытые во время поцелуя, поднялись, и он начал пристально вглядываться в глаза Жизель. Вскоре губы, соприкасающиеся с губами Жизель, изогнулись в длинную дугу.

Хотя было ясно, что он уже прочитал в ее взгляде чувства, которые она хотела передать, она не могла не выразить их словами.

— Я люблю вас...

В этот миг в глазах дяди начал пробиваться восторг, но...

— Дядя.

В тот момент, когда Жизель по привычке обратилась к нему, завершая признание, нахлынувший восторг почему-то мгновенно испарился.

— Не называй меня дядей.

Жизель и сама весь день думала о том, что «Дядя» — неподходящее обращение для любовников.

— Тогда как мне вас называть? По имени?

— Эдвин?

— Да, если вы этого хотите.

Хотя огромная разница в статусе и возрасте мешала называть его Эдвином, разве любовники — это не те отношения, которые преодолевают любые различия?

Жизель думала, что дядя считает так же, но, увидев, как его лицо становится пугающе холодным, растерялась. Это выражение лица он часто показывал тем, кто переступал черту, но ей — ни разу.

— Я не пытаюсь вести себя панибратски, как с другом. И не то чтобы я сама хотела так вас называть. Я просто хочу сказать, что буду использовать то обращение, которое вы пожелаете.

Только тогда застывшее выражение лица немного смягчилось. Может, у него есть какое-то конкретное пожелание? Плотно сжатые губы размкнулись.

Однако он, казалось, хотел что-то сказать, но заколебался, и в итоге, не проронив ни слова, закрыл рот и скривил губы. Снова эта улыбка, похожая на плач.

— Что с вами?..

Спрашивать было страшно, но выносить его непонятное молчание и взгляд было еще тяжелее, поэтому она всё же спросила.

— Кто я?

Однако вместо ответа вернулся еще более сложный вопрос.

— Кого ты любишь?

— Что? Конечно...

Если я снова назову его дядей и скажу, что люблю, он расстроится, как минуту назад? Жизель обхватила его щеки ладонями и поцеловала вместо слов. Даже после такого выражения любви глаза дяди оставались холодными.

— Ты меня любишь?

— Да, люблю больше собственной жизни.

— Нет. Ты любишь Эдвина Экклстона.

— Что?

— Ты ведь даже не знаешь, кто я. Даже я не знаю.

— Я не понимаю, о чем вы говорите...

— Ты будешь любить меня, даже если я не буду человеком по имени Эдвин Экклстон?

— Конечно. Я ведь люблю не ваше имя. Если бы у вас совсем ничего не было, я бы еще больше...

— Я не об этом.

— …

— Ты любишь меня, потому что я дядя, который спас тебя из ада и вырастил как драгоценность, верно?

Она влюбилась не только поэтому, но разве нельзя любить его за то, что он такой мужчина-ангел-хранитель? Дядя стиснул зубы и даже уставился на Жизель так, словно это было предательством.

— Я сейчас не похож на того ангельского дядю, к которому ты привыкла, да? Всё равно нравлюсь? Нет. Тебе противно, но ты принимаешь это только потому, что я дядя. Верно?

— Д-дядя...

В бледном лунном свете его голубые глаза сверкали безумием. Голос Жизель задрожал.

— Нет. М-мне вы нравитесь любым, какой бы вы ни были.

— Какой я человек... нет. Какое я существо... Ха, а существую ли я вообще? В любом случае, полюбишь ли ты меня, если узнаешь, что я такое? Нищий, у которого нет даже своего тела, пиявка, паразитирующая на чужом теле. Я спрашиваю, будешь ли ты любить меня, даже если я такое же существо, как и ты. Жизель Бишоп, ты любишь себя?

Дядя назвал Жизель нищей и пиявкой. Слов, способных ранить, было бы достаточно, но от этого бессвязного бреда, пронизанного безумием, стало страшно.

— Я совершенно не понимаю, что вы говорите. Мне страшно, дядя.

Когда ей было страшно, она всегда бежала в объятия дяди, но это был первый раз, когда страх исходил от него. Жизель не знала, что делать.

— Ты можешь полюбить другого мужчину, не дядю?

— Нет.

Услышав понятный вопрос, Жизель ответила не дыша.

— Еще бы.

Дядя рассмеялся. Он не выглядел радостным. Скорее, он выглядел отчаявшимся. Почему? Жизель снова перестала его понимать.

— Верно. Ты любишь только дядю. И на что я надеялся?

Почему это повод для отчаяния и насмешки? Словно только сейчас заметив растерянность Жизель, он перестал смеяться и извинился.

— Прости. Это просто последствия пыток.

— Что?..

Дядя бросил шокирующие слова как ни в чем не бывало, а затем хихикнул, будто в этом было что-то невыносимо смешное.

— Может, займемся любовью?

Ошеломленная Жизель без сопротивления упала в его объятия. Пока дядя поднимал Жизель и укладывал ее на рояль, в ее голове беспорядочно роились вопросы, которые она не успела задать из-за того, что он внезапно сменил тему.

Странные слова минуту назад — это последствия пыток. Я слышала, что пытки сводят людей с ума. Значит, у дяди приступы безумия случаются только по ночам? Поэтому он всегда так рано уходит спать?

Мысль о том, что все странности в его поведении после возвращения с войны были проявлением безумия, казалось, разом разрешила все накопившиеся вопросы.

Но легче от этого не стало. Жизель погрузилась в тревогу, и настроение для любви пропало, но дядя, казалось, был совершенно спокоен.

Щелк.

Коробка с презервативами, извлеченная из его кармана, открытой легла между ее разведенных бедер. Рука, скользнувшая вверх по телу, принялась расстегивать пуговицы блузки. Распахнув тонкую ткань, он снял лифчик и сдвинул его выше ключиц. Обнаженная грудь, к которой еще даже не прикасались, уже набухла, а соски твердо стояли.

Шурх.

Теперь он стянул юбку, висевшую на талии. Следом были сняты и трусики, которые скатались и застряли на бедрах из-за его недавних грубых ласк.

Я ведь выбирала красивые не для того, чтобы он их забрал...

При виде своих трусиков, аккуратно сложенных и торчащих из кармана его жилета, словно носовой платок, щеки Жизель вспыхнули.

Раздев Жизель догола, оставив на ней лишь теннисные туфли, дядя достал не член, а сигару.

Чирк.

Нервным движением он высек искру зажигалкой. Красный свет озарил лицо мужчины, склонившего голову набок и прикуривающего сигару. На лице, ранее скрытом во тьме, четко пролегла граница света и тени.

Мужчина с двумя лицами.

Глядя на лицо, где сосуществовали свет и тьма, она вдруг вспомнила эти слова. Подумалось, что к нынешнему дяде, такому разному днем и ночью, эти слова подходят как нельзя лучше.

Дядя, не дай тьме поглотить тебя.

Но как только зажигалка погасла, он снова погрузился во тьму.

— Фу-ух...

Сигаретный дым призраком поплыл над телом Жизель и растворился в лунном свете.

Пф.

Услышав внезапную усмешку, Жизель перевела взгляд с дыма, снова окутывающего ее тело, на дядю. Он держал в руке маленький клочок бумаги и горько улыбался.