Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
3 - 84

Я опустил тебя до уровня пошлого уличного хулигана, чтобы ты стал именно таким. Грязный извращенец, наблюдающий, как растёт ребёнок, и думающий только о том, как бы наброситься. Низкопробный маньяк, который возбуждается, выливая на женщину грубые скабрезности. Такой вот банально ничтожный мужичонка.

Как я уже говорил, мне не по вкусу говорить непристойности, словно уличный хулиган, но осквернять одно за другим те чистые слова похвалы, которые ты дарил этому ребёнку, оказалось очень весело.

Ты сравнивал её с цветком, а я называю её лоно цветком; ты хвалил её ум, а я теми же словами восхваляю её технику в постели.

Ты ведь больше не сможешь говорить ей то же самое? И она больше не сможет слушать эти слова с чистой радостью. Чистые воспоминания дяди и девочки теперь все запятнаны.

Но ты, наверное, думаешь: какое отношение то, что я опустил тебя до уровня пошлого мужика, имеет к моей цели раскрыть твою сущность с помощью Жизель Бишоп?

Теперь, когда она знает, что этот пошлый мужик не ты, а я, думаешь, Жизель Бишоп снова будет видеть в тебе прежнего безупречно благородного герцога Экклстона, который казался ей недосягаемым? Как бы не так.

Пусть это сделал не настоящий ты, но она видела, как «дядя» с «дядиным» лицом, телом и голосом ведёт себя пошло. Теперь осознание того, что «Эдвин Экклстон» может быть таким же обычным мужиком, как и все, засело в мозгу Жизель Бишоп так же глубоко, как и твой член.

Дерево, вершину которого раньше было не видать и на которое даже страшно было подумать взобраться, теперь покажется вполне доступным. Даже если это мираж.

Так при чём тут моя цель?

Жизель Бишоп в своих заблуждениях будет отчаянно пытаться взобраться на такое дерево, как ты, но в итоге не достигнет вершины и повесится на нижней ветке.

Если она повесится, то это из-за тебя. Раскроешь ли ты своё истинное лицо, отвернувшись от неё? Или пожертвуешь своей социальной жизнью, чтобы спасти её?

Посмотрим, до какой степени ты сможешь быть щедрым к этому ребёнку. Я уже говорил, но у твоей доброты, которая кажется бесконечной только для неё, тоже есть предел. Надеюсь, однажды ты жестоко проведешь черту и отбросишь её, как когда-то меня. Надеюсь, придёт день, когда и ты назовёшь её пиявкой.

Пиявка в твоей голове. А теперь давай снова поговорим о грязном? Если тебе обидно, что я забрал её невинность, хочу кое-что тебе рассказать. У неё осталась ещё одна невинная дырочка. Не знаю, помнишь ли ты, но в лагере для военнопленных надзиратели…

* * *

— Ваша Светлость, время звонить.

Сегодня утром, как и всегда, первое, что он увидел, открыв глаза, был полный настороженности взгляд Лойса, разбудившего его. Лойс не мог отличить, кто сейчас открыл глаза: Эдвин или тот дьявол.

Не волнуйся. Это я.

Каждый раз, открывая глаза, я хотел сказать это, но останавливался. Бессмысленно. Лойс, у которого нет способа проверить, даже если дьявол будет утверждать, что он Эдвин, вынужден верить на слово. Поэтому, даже если Эдвин скажет, что это он, ему не поверят.

Невозможность доказать свою личность даже самым близким людям вызывает чувство бессилия. Так, начиная день с опустошённым сердцем, Эдвин прочистил горло, чтобы это не отразилось в голосе, и взял с тумбочки телефон.

Он набрал номер, к которому привык за неделю, и вскоре, несмотря на раннее утро, послышался ясный голос.

— Алло.

— Мой щенок, ты хорошо спала?

Произносить привычное лёгкое приветствие теперь стало самой трудной задачей. Хоть бы Жизель не чувствовала того же.

— Хорошо. А вы, дядя?

— Я тоже хорошо.

Хоть бы этот ребёнок не лгал.

— Ночью ничего не случилось?

— Ничего.

После несколько механичного краткого ответа повисла тишина. Если посчитать, прошло всего несколько секунд, но по ощущениям это было так же неуютно, как несколько часов. В тот момент, когда он хотел нарушить молчание одним из привычных наставлений, в трубке послышался неловкий смешок, а затем последовал дерзкий голос, ничем не отличающийся от прежнего.

— Конечно, ничего. Вчера вечером из-за того, что дядя меня задёргал, я опустила все защитные жалюзи и дважды проверила, заперты ли все двери и окна, прежде чем лечь спать.

— Хорошо, молодец.

До сегодняшнего дня, спустя неделю после того, как он пришёл в себя в спальне Жизель, Эдвин звонил ей каждое утро и вечер, чтобы узнать, как она.

Возможно, это сбивает с толку ребёнка, который влюблён в него как в мужчину. Возможно, это мучает ребёнка, которому неловко с ним. В таких случаях правильно держаться на расстоянии, но действительно ли это лучший выход? Эдвин не мог прекратить эти опасные звонки, потому что желал Жизель безопасности, даже если ей это трудно и непонятно.

— Сегодня тоже есть занятия?

— Да.

— …

— К счастью, сегодня они днём. А, дядя, вы меня не разбудили звонком. Утром мы с Еленой договорились готовиться к вступительному экзамену в клуб.

Слова о том, не лучше ли ей отдохнуть от школы, если ей тяжело, подступили к самому горлу Эдвина, но он промолчал. Её бодрый голос говорит, что всё в порядке, но он знает, что это игра. Жизель, как и он сам, наверняка в шоке от того, что земля ушла из-под ног и она рухнула в бездну, и требовать от неё продолжать учёбу в таком состоянии жестоко.

— Клуб? Какой клуб? Должно быть, интересно.

Но скажи он ей отдохнуть от школы, казалось, что девочка, которая изо всех сил держится, сломается.

Откровенно поговорить он не мог даже не из-за Жизель, а из-за Лойса, который охранял его. С этого момента все его звонки Лойс слушал рядом. Чтобы, если он скажет что-то подозрительное, немедленно отобрать телефон. Ведь неизвестно, что натворит дьявол, захватив тело.

— Не вздумай сама садиться за руль.

Прости.

— Да, я знаю.

— И даже если университет [1] близко к дому, не возвращайся поздно вечером пешком.

[1] Кстати, в ориге используется слово 학교, дословно  переводится как «школа». В коре это универсальный термин: студенты университетов в 99% случаев говорят «я иду в школу» или «как дела в школе», имея в виду вуз. Чтобы сохранить художественную достоверность и не путать вас, я адаптирую это слово под русскоязычных читателей.

Прости, Жизель.

— Я же говорю, знаю.

— Такси тоже не бери, позвони Доусон, пусть заберёт тебя.

Мне так жаль тебя, что я не знаю, что делать.

— Да знаю я!

— Хотелось бы верить.

Как мне искупить вину перед тобой и залечить рану, которую я тебе нанёс? Я до сих пор не знаю. Прости.

— Ого… Если услышит кто-то посторонний, подумает, что я ходячая катастрофа. А на самом деле это дядя — ворчун. Обидно.

— С того дня, как ты тайком выпросила алкоголь у моих солдат, ты и есть ходячая катастрофа, так что нечего обижаться.

Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.

Внешне он невозмутимо произносил слова, которые сказал бы прежний он, делая вид, что ничего не случилось, но внутри извинения повторялись, как на заезженной пластинке, не в силах вырваться наружу.

Не ранит ли он Жизель? Слова извинения, которые он не мог произнести вслух, накапливались внутри и царапали его самого.

— Прости.

В тот день он уже признался, что у него есть другая личность, и извинился перед Жизель, но для Эдвина этого было недостаточно.

— Это всё моя вина. Дядя…

Он гордился званием её опекуна и часто называл себя так, но называть себя «дядей» после того, как потерял право быть опекуном, осквернив ребёнка, которого должен был защищать, было бесстыдством.

— Я не хочу, чтобы тебе было тяжело… Поэтому, если у тебя есть какое-то желание, каким бы оно ни было, не стесняйся, скажи мне.

Это была лучшая забота, на которую был способен Эдвин, но, с другой стороны, возможно, он перекладывал на ребёнка трудную задачу и терял даже право называться взрослым.

Эдвин, прошедший огонь и воду в переносном и буквальном смысле, редко сталкивался в жизни с задачами, на которые не знал ответа, но в этот раз он был в тупике. Он не мог, как обычно в таких случаях, обратиться к мудрости предков. Ведь никто не испытывал на себе, каково это — изнасиловать ребёнка, ставшего почти родным, из-за проделок другой личности.

Поэтому он до сих пор не знает, правильным ли был ответ, который дала Жизель.

— Пожалуйста, забудьте всё. Между мной и дядей ничего не было.

Извинения только напомнят о том, что случилось. Следовательно, слова «прости» облегчат душу только Эдвину, а Жизель сделают больно, поэтому приходилось терпеть.

Может быть, мои звонки ей тоже только в тягость?

Сегодня он снова, как и всегда, возвращается к исходной точке и задаётся тем же вопросом.

Я должен убедиться, что с Жизель всё в порядке. Если я не смогу вернуться к прежним отношениям, будто ничего не случилось, и прерву связь, это ранит её ещё больше.

И снова возвращается к исходной точке, приходя к тому же выводу.

— Я перезвоню в десять, так что возвращайся домой не поздно.

— Да, хорошо.

Если он не узнает, что Жизель провела этот день благополучно, он сойдёт с ума ещё больше.