Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
2 - 67

Ему, видимо, показалось забавным, что Жизель, пусть и ненадолго, попалась на его уловку, — он издал короткий смешок. Теперь во мне начинало подниматься отторжение к дяде.

Так нельзя.

Если любишь по-настоящему, нужно любить не только дядю при свете дня, но и ночного дядю. Однако я уже начала бояться, смогу ли вынести его безумие.

— Не хочешь сосать? Тогда дам пососать другому рту.

Как только она поняла, где находится этот «другой рот», Жизель вздрогнула от ужаса.

— Д-дядя, не надо! Выньте!

Жизель кричала и умоляла, но дядя, оставив сигару во влагалище, убрал руку.

— Держишь всё, что дают. Ты умница, не то что непослушный верхний рот.

Словно хваля, он поцеловал Жизель между ног и с причмокиванием втянул клитор. Вздрог. Тело высоко подпрыгнуло.

Но даже при этом сигара не выпала, а так и осталась висеть, воткнутая в лоно. Как бы я ни сжимала мышцы внизу, пытаясь вытолкнуть её своими силами, палочка, не такая толстая, как пенис, даже не шелохнулась.

Я потянулась вниз, чтобы вытащить её рукой, но оба запястья были перехвачены на полпути. Мужчина, раздвинувший ладонями сжатые бедра Жизель и разглядывающий то, что между ними, выглядел невероятно довольным.

— Вид отличный, что тебе не так? Надо было принести камеру.

Нынешний дядя явно был не в своем уме. Более того, когда сигара начала гаснуть, он чиркнул зажигалкой и снова раскурил её, прямо пока она торчала в лоне Жизель.

— Дядя, зачем вы так, хнык...

Жизель разрыдалась, а ему было только весело.

— Держи мою сигару крепко.

Боясь обжечься о горящую сигару, я была вынуждена широко раздвинуть ноги, и дядя склонил голову между ними. Влажный язык тут же раздвинул волосы и начал тереть клитор.

— Ах, х-х!

Дзынь-дзынь. Каждый раз, когда остро вспыхивало возбуждение, Жизель вздрагивала, словно её кололи иголками, и задерживала дыхание. Но с тлеющей сигарой между ног ласки не приносили никакого удовольствия.

— Хнык, не, надо.

Что бы ни чувствовала Жизель, тело реагировало на его гибкий язык так, как ему было положено. Жар, что теплился ниже пояса, в конце концов закипел и разлился по всему телу.

— Да, ха-а, стоит тебя пососать, и ты становишься послушной сучкой.

Всё было так, как он бормотал, длинно облизывая слизистую Жизель. С какого-то момента Жизель перестала сопротивляться.

Ещё, ещё, ещё.

Более того, подчинившись наслаждению, я забыла о сигаре, застрявшей во влагалище, и начала двигать бедрами, жадно вжимаясь клитором в мягкий язык дяди. Когда Жизель не только притихла, но и начала сама напрашиваться, он отпустил запястья и сжал соски. Каждый раз, когда сосок, зажатый между толстыми пальцами, скручивали, талия Жизель изгибалась.

Другая рука проникла в плоть, где уже торчала сигара. В таком состоянии я не могла понять, один палец вошел в меня или два, но то, что мне было тяжело, — это точно.

— Ы-ы-ы, это слишком толсто, ах-х-х...

— А? Что? Твоя дырка слишком громко чмокает, я не слышу.

Пальцы, вошедшие неглубоко, словно разминали бугристую плоть внутри влагалища. Ощущение, что я вот-вот взорвусь от удовольствия, мгновенно подступило к самому горлу.

— Дядя, нгх, сейчас, ха, а-а-а!

Даже не успев предупредить, я кончила. Стенки влагалища бешено забились, и скопившаяся внутри смазка хлынула потоком, словно прорвало плотину. Одновременно с этим всё, что было внутри, скользнуло и вышло наружу. Едва исчезло ощущение инородного тела...

Тук. Дзынь.

Жестяная банка между ног громко звякнула. Сигара наконец выпала.

— Ха-а...

Жизель облегченно выдохнула, вместе с дыханием, которое на мгновение прервалось, медленно возвращая себе рассудок. Дядя поднял голову. Следом он поднял и руку, находившуюся между моих ног. И в этот миг лицо Жизель, к которому только начал возвращаться цвет, мгновенно залилось краской.

Кончик сигары в руке дяди не только потемнел от влаги, но и тянул за собой длинную прозрачную нить. И тянулась эта нить смазки не откуда-нибудь, а из лона Жизель.

Нить смазки, сверкавшая в лунном свете, как дорогая серебряная нить — плод деяния, которое было не просто распутным, а грязным, — оборвалась. Из-за того, что дядя взял влажный кончик сигары в рот.

Угасающий огонек снова разгорелся ярко-красным. Дядя с наслаждением курил сигару, насквозь пропитанную соками Жизель.

От этого омерзительного до тошноты зрелища кровь снова отхлынула от лица Жизель. Остатки оргазма мгновенно остыли, словно на меня вылили ушат ледяной воды, и разум полностью вернулся.

Он совсем не похож на человека, который меня любит.

Он точно меня ненавидит. Охваченный безумием дядя выглядит как дьявол, одержимый желанием сломать Жизель. Нынешний он, казалось, без колебаний причинит Жизель боль.

— Я ухожу.

Жизель развернулась и спустила ноги с пианино. Реакция дяди была предсказуемой.

— Мы только начали, куда ты собралась?

— Дядя, вы сейчас не в себе. Мне страшно, я больше не могу.

На этот раз возражения, что он в здравом уме, не последовало. Даже будучи во власти безумия и потеряв себя, дядя понимал, что вставлять сигару в женское лоно — это сумасшествие.

— Хочешь уйти, получив удовольствие в одиночку?

— Свое удовольствие получите завтра, когда к вам вернется рассудок.

— Так не пойдет.

— Ах!

Он схватил Жизель за талию, когда она уже встала ногами на пол, и снова толкнул её на пианино. В мгновение ока я оказалась лежащей на животе поперек инструмента.

— Дядя, ыт, отпу, стите.

Я попыталась снова спуститься, но рука, давящая на поясницу, не давала пошевелиться. Попробовала подвигать хотя бы свободными ногами, но носки едва касались пола, только если вытянуть их до предела. Каждый раз, когда я дрыгала ногами, носки теннисных туфель царапали пол.

Пока Жизель тщетно сопротивлялась, дядя, удерживая её одной рукой, другой неторопливо расстегнул пряжку ремня и пуговицу на брюках.

Вжик.

Слышно, как расстегивается молния на брюках. Из-за спины внезапно появилась рука и взяла последний презерватив из коробки, которую локоть Жизель сдвинул в сторону. Послышался звук надевания презерватива на пенис.

Прижать пытающуюся сбежать женщину и готовиться к сексу. Это тоже совсем не походило на любовь. Больше напоминало бандита, справляющего нужду у стены в подворотне.

— Я не буду. Отпустите! Не хочу!

В конце концов Жизель сделала то, чего, как ей казалось, она никогда не сделает по отношению к дяде. Я лягнула его, как дикая кобылица, и дядя, уже прижимавшийся телом, чтобы войти, отстранился от Жизель. Но не отпустил.

Мужчина развернулся, встал сбоку от неё, схватил Жизель за загривок и приблизил свое лицо к её лицу.

Жизель встретилась с раненым взглядом на лице, которое она так любила и на котором меньше всего хотела видеть подобное выражение.

— Тебе противен дядя, сошедший с ума от пыток? Поэтому ты убегаешь? Значит, ты меня не любишь.

— Нет. Я люблю. Я люблю дядю, поэтому спрашиваю вас, любите и вы меня.

Слезы покатились по щекам, и одновременно ноги бессильно повисли вниз. Голова, лишившись сил, упала вперед, но он снова схватил её и поднял вверх. Губы накрыли рот, извергающий рыдания.

Выражение лица дяди, которое я увидела в то мимолетное мгновение перед тем, как наши губы соприкоснулись, намертво врезалось в память и не исчезало.

Ему было больно.

Выражение, разделяющее боль Жизель. Лицо совершенно человеческое, без следа того дьявольского безумия, что было мгновение назад.

Неужели он пришел в себя?

На поцелуй, мягкий, словно утешающий, Жизель тоже начала отвечать. Долгий поцелуй закончился, губы разомкнулись. Серебряная нить потянулась между двумя ртами и оборвалась. Это не выглядело грязным.

— Можно продолжить?

Дядя просит у меня разрешения. Одного этого было достаточно, чтобы Жизель забыла страх.

— Хорошо.

Получив разрешение, он в знак благодарности поцеловал Жизель, вытащил сигару, которую невесть когда успел засунуть ей в ложбинку груди, и тут же сунул её в рот. Пока дядя выпрямлялся, отстраняясь от пианино, Жизель попыталась встать ногами на пол.

— А?

Но тут же меня схватили и снова уложили животом на пианино. Едва я, опираясь на инструмент, подняла голову, как горячая, толстая плоть надавила на вход во влагалище и начала входить. Жизель поспешно обернулась к нему и воскликнула:

— Д-дядя, я не хочу так.

— Почему?

— Это... поза спаривающихся собак. Это не похоже на занятия любовью.

— Верно.

Дядя согласился, но не прекратил проникновение. Жизель с отвращением отстранила бедра в сторону.