Джакар пару мгновений смотрел на неё в упор, потом коротко выдохнул смешок. И всё это время не отпускал её взглядом, будто держал им. Ханна соскользнула рукой с отворота и стянула пальто с его плеч; он вынул руки из рукавов, кое-как перекинул пальто на стул и точно так же взялся за её верхнюю одежду. Дальше всё пошло само собой: Джакар притянул её к себе, обхватил всем телом и наклонил голову.
Первой молчание нарушила Ханна.
— С самого утра всё тело в напряжении. Тебе не кажется, что мы вымотались?
— Тогда поспи перед ужином. Я помогу.
Он невозмутимо воспользовался первой же лазейкой, и Ханна замотала головой.
— Можешь не вести себя как кот, который боится, что его бросят: в первый же день я никуда не сбегу, не волнуйся. Пока я моюсь, остынь хоть немного.
Шутка была так себе, но Джакар снова фыркнул от смеха. Он ещё помял её талию, всем видом показывая, как ему жаль отпускать, а когда отстранился, поднял обе ладони: мол, иди. Ханна включила свет в ванной и оглянулась на мужчину, который уселся на подоконник и смотрел наружу. А он и обычно, приезжая в родной дом, останавливается в этой комнате?
Почему-то казалось, что нет. Комната была чистой, но в ней не жили. Ванная — то же самое. Ханна оглядела ванну, отсвечивающую бежевым, и достала туалетные принадлежности, которых здесь было с избытком. Она вымылась и вышла, следом ушёл и вернулся Джакар. Ханна сидела на кровати и как должное приняла то, что он вольготно улёгся, положив голову ей на колени. Перебирая его волосы, она спросила:
— Тут есть ванна. Может, вечером искупаемся вместе?
— В другой комнате ванна больше.
— Мне захотелось именно потому, что тут тесно.
— Так можно быть вплотную, — пробормотала Ханна, и Джакар тихо поднял голову, посмотрел на неё. В полумраке на его губах наконец появилась улыбка, не похожая на обычную.
— Если хочешь, можно и сейчас.
— Знаю. Просто боюсь, что мы так и застрянем тут и останемся без ужина.
К тому же вряд ли кто-нибудь подумает, что они проспали время еды. Едва познакомившись с хозяином дома, наглеть в гостях до такой степени было нельзя.
Джакар как будто медленно вздохнул, приподнялся и лёг на кровать как следует. Заодно он потянулся к ней, словно утопленник, тянущий другого за собой, обхватил за талию и увлёк на кровать рядом с собой. Прижимая её к себе, он осыпал короткими поцелуями её лоб, щёки, губы и ухо; лишь когда она разомлела и полностью расслабилась, его губы с явным сожалением оторвались от её плеча. Продолжая обнимать её одной рукой, он посмотрел сверху вниз и спросил:
— Ванну потеснее, стол побольше — чего ещё ты хочешь?
— Собираешься всё исполнить?
— Если согласишься жить со мной.
— Послушать со стороны — так можно решить, будто я вошла сюда с соблюдением всех формальностей.
Ханна процитировала его же слова, сказанные за столом, и он, посмеиваясь, просунул руку под её рубашку, где были расстёгнуты две-три пуговицы, и сказал:
— Не хочешь — не надо.
Иногда оба знают, что другой храбрится, и не мешают ему. Он тоже знает, что она это знает. От него веяло одиночеством, и она принимала его целиком, вместе с этим чувством. Если я нахожу эту громадину милой, не сломалось ли у меня что-то в голове?
— Я не против. Просто хочу подумать как следует.
— Я ждал десять лет. Сколько ещё можно осторожничать?
Уткнувшись ей в шею, он заговорил у самого уха, обдавая его влажным дыханием. Следом он прикусил её загривок, и Ханна почувствовала, как тело снова напрягается. Где у неё нажали кнопку, она и сама не понимала. Похоже, сам порог возбуждения у него изначально был другим. Ей тоже нравился секс с ним, но чтобы вот так, круглыми сутками не убирать рук, — такого не было. Стоило ей напрячься, и низкий, будто просящий голос — «Совсем ненадолго» — потёк по каждому нервному узлу и разлился внутри грудной клетки.
— Никто не войдёт.
Джакар прошептал это, как дьявол, подбивающий переступить черту, раскрыл её рубашку и уткнулся губами в грудь. Ханна тяжело выдохнула и вцепилась в его чёрные волосы. Сердце заколотилось. Наверное, это естественно: тот, кто засыпал в этой комнате один, хочет её сильнее обычного. Если одиночество тает от тепла тела — если оно такого рода, — пусть растает всё, что накопилось за прошедшее время.
Снова она открыла глаза, когда комната уже полностью утонула в темноте. Иссиня-чёрная тишина обступила их приливом, а Джакар спал рядом, ровно дыша. Ханна тронула его наручные часы и увидела горящие красным цифры: девятнадцать часов. Обычно к семи вечера с ужином уже покончено. Хотя, говорят, есть секторы, где ужинают в девять.
Единственный мужчина, знающий здешние порядки, спал так крепко, что не шелохнулся и не поморщился от её возни. Может, потому, что здесь он жил с детства. Редкий случай. Полагаясь на слабый свет часов, она тихо разглядывала красивое лицо — и тут откуда-то донеслась музыка. Кажется, рояль… На том же этаже? Кто это играет?
Слишком близко, чтобы не обращать внимания. Ханна прислушалась, потом поднялась и оделась. Ей подумалось, что, может быть, здесь так и зовут к столу — не приходят звать, а будят музыкой. Джакар впервые за долгое время спал глубоко, так что лучше было оставить его и сходить самой — сказать, что к ужину они не выйдут.
Исключительно из вежливости Ханна беззвучно открыла дверь и вышла. Дверь в комнату дальше по коридору, откуда доносилась музыка, была закрыта, но, стоило ей встать перед дверью, звук оборвался. Будто там услышали её и ждали. Помешкав, Ханна постучала и, точно завороженная, открыла дверь. Комната была огромная.
Первым в глаза бросился лоснящийся чёрный рояль посреди комнаты, а за ним — большое, чуть приоткрытое окно и мягко колышущаяся штора. Свет был погашен, но всё вокруг различалось благодаря лунному сиянию, сочившемуся в окно. Тут и там стояли крупные колонки и дорогая аппаратура, у одной стены виднелись витрина с пластинками и проигрыватель. В богатом доме такая комната меломана не удивляет, и всё же…
— Есть кто-нибудь?
Странно, что в комнате, где только что играла музыка, у рояля нет ни души. Ханна отпустила ручку двери и, повинуясь человеческому инстинкту в темноте, щёлкнула выключателем у входа. Свет зажёгся, и комната стала видна во всех подробностях. Здесь было так чисто, словно кто-то только что побывал в комнате. Ханна скользнула взглядом по кожаному дивану у рояля, по книжным полкам — и задержалась на фотографиях в рамках на стене. Снимок был сделан, судя по всему, в фойе концертного зала: смеющаяся женщина с каштановыми кудрями. Рядом — двое молодых, мужчина и женщина, смеющиеся на фоне заката у моря.
Если бы она не подумала, что он похож на Джакара, то и не узнала бы его. Господи. Это был Вальдерон Кайрос. Тех времён, когда его ещё можно было назвать юным…
— И какое, собственно, дело привело вас сюда?
От жёсткого голоса за спиной Ханна, успевшая подойти к самой фотографии, застыла. Она резко обернулась и увидела в дверях хозяина дома с лицом судьи. От неожиданности она сама не заметила, как заговорила.
— Прошу прощения. Я не собиралась входить без спроса. Была у себя, услышала музыку и…
— …
— Я решила, что рояль — это что-то вроде сигнала к ужину.
— Рояль?..
— Прошу прощения. Возможно, звук доносился из другой части дома.
— Какая это была музыка?
Вопрос оборвал её на полуслове, и Ханна в замешательстве замерла, глядя на Вальдерона. А потом, поняв, что он и правда ждёт ответа, стала припоминать.
— Она начиналась так, будто вода скатывается вниз, чистая и очень тихая… совсем как колыбельная посреди ночи. Простите, я плохо разбираюсь в классике.
Ханна старалась описать как можно точнее — ей хотелось, чтобы он понял, что это не ложь и не оправдание. Но чем больше подробностей она добавляла, тем страннее становилось лицо Вальдерона. Когда она наконец замолчала, между ними повисла могильная тишина. Первым её нарушил он. Вальдерон прошёл тяжёлым, размеренным шагом, в котором чувствовалась сила молчания, вложил пластинку в дорогой проигрыватель и опустил иглу на диск. Через мгновение по комнате разлилась мелодия, мягкая до щемящей тоски.
— Эта музыка?
Инструментальная пьеса, которую она как будто слышала, но названия не знала. Ей вдруг вспомнилась зелёная тень над дорожкой для прогулок. Летний день, добела выжженный солнцем; может быть, эту вещь брали в какую-нибудь яркую сцену из фильма, которую она уже не помнит. Ханна широко раскрыла глаза и кивнула, и лицо Вальдерона переменилось — не так, как менялось до сих пор.
— Бах, «Гольдберг-вариации» 1.
1 «Гольдберг-вариации» (BWV 988) — цикл И. С. Баха: ария и тридцать вариаций на её басовую линию. По преданию, музыка была написана для клавесиниста Иоганна Готлиба Гольдберга, чтобы исполнять её по ночам для страдавшего бессонницей графа Кейзерлинга.
— Вот как. Я не знала названия. Наверное, играло именно это…
— Жена часто исполняла её здесь при жизни.
От неожиданных слов Ханна оторопело умолкла. Вальдерон не стал спрашивать, продолжит ли она и теперь лгать, будто что-то слышала, — просто стоял и смотрел на проигрыватель. Именно тогда её и настигло понимание. По спине прошла дрожь.
Музыка, которую я сейчас слышала, — её правда слышали все в этом доме? Или я снова услышала звук из-за грани миров?
