«Человек может достичь самых глубин только через открытую рану. Это же очевидно. Так что раны — это способ прикоснуться к нашей душе», — сказала девушка, протягивая руку мальчику.
«Пока мы не ранены, мы не сможем сблизиться».
— отрывок из первого издания «Виски и сигареты» 1994 года, подчёркнутый Ханной.
Четыре часа назад.
— Как состояние скелетов?
— Судя по переломам, в основном огнестрельные ранения. Много мелких костей. В таком состоянии это скорее бойня, чем война.
— С капитаном Кайросом и капитаном Тарой всё ещё не встретились?
— Пока нет. И выстрелов не слышал. А, вот ещё один вылез. Может, это будет даже интересно.
Кайфэн молча проверял поступающие данные. Дарин, в такой серьёзной ситуации, казалось, веселился, словно играя в детективную игру. Он наверняка в восторге от уличных боёв. После обнаружения горы скелетов в комнатах на него начали нападать машины.
— Будьте осторожны. Судя по полученной информации, высока вероятность, что они убили всех людей и захватили город.
— А, такой сценарий, конечно, тоже интересен. Тогда рацию лучше выключить, могут отследить по триангуляции, Кайфэн.
Хоть и говорит по-дружески, но на самом деле имеет в виду «заткнись, не мешай». Кайфэн, знавший его характер, безропотно отключил связь.
— То же самое лицо. Но убивают.
Апофис вдруг нарушил молчание. Кайфэн, вздрогнув, осторожно посмотрел на сидевшего рядом ребёнка. Прежде чем опрометчиво ответить, он пытался понять, почему тот задал такой вопрос.
Существо с таким же лицом, как у человека. Возможно, мальчик нашёл что-то общее между андроидом и собой. Размышляя о том, что будет, если он здесь научится чему-то плохому, он услышал сзади неожиданный ответ.
— Потому что они люди. Потому что стали людьми, поэтому и убивают людей.
Резко обернувшись, он увидел, что Йен, до этого молчавший, смотрит в окно. Хоть они и провели вместе несколько дней, для Кайфэна он оставался загадкой. Кажется добрым, но на самом деле только с Ханной, а обычно он наблюдает, словно изучает. В этот момент за окном что-то мелькнуло, и Кайфэн снова резко повернул голову. Ничего не было. Животное? Сюда они прилетели, и внешняя камера, и радарный монитор были сломаны, так что с обнаружением были трудности.
Йен снова заговорил:
— Сержант Ли Кайфэн, какая высота у окна этого аппарата?
— Точно не знаю. Минимум два этажа.
Послышался звук снимаемого предохранителя, и Йен, опустив руку, подал знак посмотреть в окно. А там…
Ах.
Женщина с широкой улыбкой до ушей заглядывала сюда.
Мир тих и тёмен. Нельзя безрассудно включать свет или громко двигаться. Пока точно не определён уровень технологий противника, нужно контролировать все возможные способы обнаружения.
Хоть он и до тошноты натренировался в статической позе в военной академии, но здесь была темнота. В городе, где исчезли люди, не горел свет. Ханна, прижавшись спиной к стене, пыталась сосредоточиться только на красных буквах на часах. Когда ты осознаёшь время, оно течёт очень, очень медленно. Тогда время — как капля воды, падающая с потолка. Тяжело висит, качается, и… тук.
09:33
09:34
В тот момент, когда цифра 3, обозначавшая минуты, сменилась на 4, Ханна почувствовала приближение паники. В такие моменты успокоительное не помогает. Почувствовав, как в груди становится тесно и трудно дышать, она, сняв перчатку, начала ковырять под ногтями. В этот момент Джакар, стоявший напротив, двинулся в её сторону, и Ханна замерла.
Он не коснулся её, лишь немного сократил физическое расстояние, но его присутствие рядом ощущалось, как горячее пламя. Это, наверное, магия лета. Думала, закончилась, а она всё ещё не прошла…
Что сказать? Поможет ли, если я изо всех сил буду делать вид, что ничего не знаю, что ничего не было? Лучше промолчать — это первая добродетель, которой учишься, став взрослым. Но…
«Йен умер… так что он никогда, никогда не вернётся».
Почему-то, когда кажется, что смотришь в зеркало, невозможно молчать.
— Ты искал их после того, как мы перешли в этот мир?
Она сама не поняла, как импульсивно шевельнула губами. Подлежащего не было, но было очевидно, о ком идёт речь.
— Они ведь могли быть живы… как Йен.
Долгое время царила тишина. Она не жалела о сказанном, но впервые поняла выражение «слова рассеиваются, как зимний пар». Казалось, будто она и не говорила ничего. Наконец, когда она уже отчаялась услышать ответ, в темноте раздался ровный голос:
— Умерли.
Сердце ухнуло. Ханна слегка прикусила губу.
— Все? И Хабер?
— Говори прямо, чего ты хочешь.
— …
— Хочешь ли ты поболтать о семейных делах в тёплой рождественской атмосфере, или тебе интересно, исправился ли я и можно ли теперь со мной иметь дело…
Мужчина, медленно пробормотавший, добавил леденящим, низким голосом:
— Или это жалость?
— …
Ханна на мгновение замолчала. Узнать хотелось много. Умер ли тот офицер, которого он ударил ножом, как долго продолжались эти исправительные меры. Но эти вопросы были не из-за тех причин, что он назвал. Не для того, чтобы унизить, а…
— Это не так, я просто хотела продолжить разговор и извиниться.
С тех пор как я увидела то плато, где сошла лавина, я думала о нашем прошлом разговоре.
— Прости, что тогда, ничего не зная, услышав твою историю о том, как ты заблудился в Ардеа, я сказала, что лучше выживать в одиночку. Это было неправильно.
Даже сказала, что, кажется, у него какая-то карма на то, чтобы теряться, и если я от него отойду, то быстро вернусь домой. Тогда я и не думала, что всё зайдёт так далеко.
Джакар молчал. Она задавалась вопросом, помнит ли он тот день после ночи, проведённой в мотеле.
— Конечно, моя позиция до сих пор не изменилась. Я всё ещё считаю, что люди страшнее природы. И думаю, что ты никогда меня не поймёшь, потому что мы шли разными дорогами, жили в разных мирах. Не прожив ту жизнь, невозможно понять другого. Но…
— …
— Но я считаю, что жаль, что за всё то время, что мы провели вместе, мы даже не пытались поговорить.
Мы каждый сам по себе вместе. Никогда не стать тем миром, и это трагедия, но можно ведь сблизиться. Открыть щель словами и показать свой мир, и тогда на мгновение, может, и я отражусь в тебе. Как море, отражающее перемены неба.
— В детстве, хоть и не сравнить, но у меня было нечто похожее.
Так что это я говорю лишь для того, чтобы уравняться. То, чего я никому не говорила. Даже Йену.
— До четырнадцати лет у меня было любимое дерево магнолии. Вокруг всё было разрушено бомбёжками, а оно одно цвело так пышно, что казалось символом удачи, и я всегда ходила туда. Хоть и знала, что район опасный.
— …
— Не помню, почему в тот день я не пошла с Йеном. Может, болела, или было другое поручение, в общем, я одна шла за водой, и… короче говоря, под тем деревом на меня чуть не напали.
Мужчина, прислонившийся к стене, замер. Ханна спокойно продолжила:
— Я, как и ты, ударила его ножом и сбежала. Может, он и умер. А потом вернулась и никому не сказала. Почему? Я не мыслю так по-старомодному. Это была вина того ублюдка, и мне нечего было стыдиться.
Наоборот, она делала вид, что ничего не произошло. Когда спросили, почему одежда грязная, сказала, что упала. Свернулась в углу.
— Может, я думала, что всё равно бесполезно? Или боялась реакции людей? Все ведь не хотят говорить о таких вещах, хоть они и существуют. Слушать неприятно, и хочется делать вид, что этого и не было.
— …
— Кажется, я не верила, что другие поймут. В тот момент я думала, что я абсолютно одна.
Даже с Йеном, который, казалось, был таким же, такого не случалось.
Мир слабых неизбежно состоит из последовательных слоёв, где эксплуатируют, эксплуатируют и снова эксплуатируют тех, кто ниже. Даже если все одинаково слабы, и среди них есть своя иерархия. Тогда, возвращаясь, я решила, что буду упорно карабкаться хотя бы с самого дна. Расцвету не в грязи, а на дереве. Так что двигайся, ползи, выживай. И дай тем, кто это видит, благородную надежду на то, что весна придёт.
Я прожила так и поняла, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается.
— Я не жалею тебя. Просто думаю, что ты тоже был человеком, был один. И это одиночество — сила, которую никто не может отнять, сила, присущая только живым существам. Всё начинается с неё.
Ответа по-прежнему не было, но Ханна была уверена, что Джакар её слушает. Словно встретившись с ним взглядом, она спросила:
— Ну как? Теперь это честный обмен?
Раз ты показал свои карты, я показываю свои. Мы ведь играем в честную игру. И если мы разговариваем, то можно немного забыть, что мы в темноте. В этот момент её запястье, которое она уже собиралась расстегнуть, схватили.
— До честности ещё далеко.
