Вилла, где жила тётя, отличалась от просторного одноэтажного особняка дедушки, в который так уютно проникал закатный свет. Она провела меня в комнату с видом на сад. Открыв окно, за которым виднелись густые кипарисы, она сказала:
— Мы обсудили и решили вписать тебя в нашу семью. Не смущайся, он, на самом деле, добрый человек. Просто пока не знает, как обращаться с детьми.
Она была хорошим человеком. Чувствовалось, что она не столько любит, сколько хочет дарить любовь. Она отличалась от дедушки, но и в её руках было тепло.
— Мы тоже очень хотели детей. Может, поэтому и не ладили с семьёй твоего отца, из зависти. Если бы мы знали, то… потом жалели.
Лицо женщины, говорившей о семье, было мягким и тёплым. Я почувствовал слабую привязанность, но не знал, что делать. Днём было терпимо, но, стоило солнцу сесть, дом становился невыносимо холодным.
Даже если я просыпался ночью, дрожа, дедушки, которому можно было бы пожаловаться и попросить рассказать историю, больше не было. Когда кипарисы отбрасывали длинные тени и качались, как призраки, я сворачивался под тонким одеялом. Холодно, холодно, как на бесконечной заснеженной горе.
— Джакар, просыпайся, на улице уже начали цвести летние цветы.
Но в такие моменты было не так холодно. Когда тётя рано утром входила, открывала окно, впуская солнечный свет, гладила по лбу, будила и заговаривала.
Женщина без колебаний касалась и гладила мои холодные щёки.
Ей что, не холодно?
— Тебе нравится? Я слышала, это твоё любимое блюдо.
Я, не зная вкуса, запихивал в рот незнакомое рагу. Тогда, по крайней мере, в животе, проглотившем горячий суп, на время становилось тепло. Глядя на женщину, которая упорно протягивала мне руку, хотя я не проронил ни слова с тех пор, как приехал в этот дом, мне стало немного интересно. Смогу ли я когда-нибудь назвать эту женщину матерью, и какое у неё тогда будет лицо?
— Говорят, это лето будет особенно жарким. А, в этот раз я планирую осмотреть нефтяные месторождения и заехать в Гобалан. Хочешь что-нибудь? Мальчики, говорят, так любят модели нефтяных вышек.
Поэтому мой первый ответ болтавшей без умолку тёте был предрешён. Чтобы отплатить за доброту, я должен был назвать её матерью. И всё же, при слове «Гобалан» моё застывшее сердце оттаяло, и воспоминания хлынули потоком, и я невольно шевельнул губами:
— У меня была лошадь... По имени Хабер.
Прошло шесть месяцев с тех пор, как я переехал в дом дяди. В тот день, особенно солнечный для лета, за столом, как и подобает счастливой паре, шёл тихий разговор. Внезапно замолчав, они с удивлением посмотрели на меня. Даже дядя, обычно смотревший мимо меня безразличным взглядом, казалось, немного удивился.
От их ошеломлённых лиц мне стало так странно, что я не знал, что сказать. В тишине первой очнулась тётя.
— Ло… лошадь… у тебя была лошадь… А, да. Боже, конечно. В этом возрасте учатся ездить на пони и всём таком. Я должна была позаботиться об этом раньше… ты не говорил, потому что в этом доме нет конюшни? У нас нет конюшни, но мы держим лошадей в конном клубе.
Покраснев от смущения, она неестественным тоном начала сыпать самообвинениями, и, словно перед голодным котёнком, не знала, что делать, желая дать мне всё. Она несколько раз пообещала привезти Хабера, и успокоилась только после того, как дядя отрывисто сказал, что ничего из того особняка не продано, так что не о чем беспокоиться.
Хоть и было неловко, я, продолжая есть рагу, подумал, что надо было сказать раньше. Я скучал по Хаберу, но дело было не только в этом. Может быть, я почувствовал, что наступает лето. Наконец-то снег начал таять.
И в тот день, в разгар лета, когда на стене лежала особенно густая тень от ветвей…
…самолёт, в котором летела тётя, взорвался в воздухе.
Бам!
От новостей о разлетевшемся на куски самолёте птицы на дереве вспорхнули и улетели. Снова теракт. Чья-то смерть многократно и смачно повторяется на экране. Словно это какое-то грандиозное развлечение.
«Ребёнок один, и ни царапины…»
«Несчастный. Ты выживешь и пройдёшь по очень многим трупам».
«А, вы слышали ту историю? В прошлый раз Димитрий Андрей…»
«Одержим, не иначе».
Никому не говорил, но в тот день я впервые сам начал сомневаться в себе.
Даже если я одержим, разве это удивительно, как и говорил Димитрий Андрей? Это была семья военных, которая больше ста лет убивала людей, вмешиваясь в основание Всемирной Федерации. Я был покрыт не злыми духами, а кровью людей.
И, к несчастью, дядя думал так же, как и я.
Небо окрасилось в красный цвет. Тела не было, поэтому не было ни гроба, ни савана. На похоронах бог, в которого мы верили, принимал молитвы оставшихся. Молитва должна была вознестись с ветром и дойти до неё.
Под бормотание траурных стихов братья покойной громко рыдали. Вообще-то, это должен был делать я, её приёмный сын, но её братья были категорически против.
— Ты уже понял, что другие только и ждут возможности напасть на нашу семью.
Дядя заговорил, пока я смотрел, как родственники поливают землю водой на месте захоронения. Он впервые заговорил со мной, и я молча посмотрел на осунувшегося мужчину, не подходившего его широким плечам. За его плечами горело небо.
— Даже если в тебе что-то сидит, я не собираюсь тебя винить. Но это нужно исправить. Я не могу больше терпеть, чтобы честь семьи пятнали.
Под седеющими волосами виднелись впалые глаза. Его взгляд, медленно скользнувший, как у ястреба, хоть и был взглядом человека, который не винит, но горел, как уголёк, и резко контрастировал с ледяным бесстрастным лицом. Странное чувство.
— Не пойми неправильно, это и для твоего же блага. Мы изгоним то, что в тебе сидит.
Мне не потребовалось много времени, чтобы понять смысл его непонятных тогда слов и выражения лица. Когда военный капеллан, пришедший, чтобы «исправить» меня, представился, было очевидно, что он пришёл не просто читать священные стихи или молиться, — об этом говорила армейская дубинка в его руке. Дядя, позвавший меня, задумчиво, без всякой интонации добавил:
— Кстати, эти твои глаза мне тоже всегда не нравились. Эзра смотрел на людей не так, как ты.
Глаза, точь-в-точь как у дедушки, драгоценный наследник, рождённый от более любимого второго сына, умный господин. Все эти эпитеты в тот день исчезли. В тот момент, когда капеллан, оставшись со мной наедине, замахнулся.
Звон в ушах и боль от удара по голове были ничем по сравнению с душевным потрясением. «Ударили». До сих пор ни один человек не смел поднять на меня руку таким враждебным образом. Как смеют.
Когда я поднял глаза, мужчина схватил меня за волосы и задрал мне голову, чтобы посмотреть. Во рту был привкус железа, но я не отвёл взгляда, и он замахнулся ещё раз. Для того, кто уже знал боль, удар был достаточно медленным, чтобы сердце забилось быстрее, а кулаки сжались. Би-ип… снова звон в ушах, и тупая, пульсирующая боль в голове.
После второго удара я понял, что у меня лопнула барабанная перепонка, услышав приглушённое дыхание. Дыхание, доносившееся глухо, как будто не моё, не имело ни капли грусти. Лишь явная ненависть и чувство потери, лишившись направления, росли. Я с силой оттолкнул его, и с этого момента началось беспорядочное насилие. Несколько часов, в присутствии врача, который следил, чтобы я не стал калекой. И потом это стало повседневностью.
Обычно после четырёх часов дня, когда заканчивались уроки, начиналось другое обучение. Мужчина, методично наносивший удары армейской дубинкой по бёдрам и спине, был похож не на капеллана, изгоняющего демонов, а на садиста, получающего удовольствие от пыток. В конце нужно было погрузиться в ледяную воду, которую называли святой, и сосчитать до тысячи. Если сбивался — всё сначала.
