Правда, осознанная слишком поздно, мучительно впивалась в сознание. Покалывание, начавшееся в кончиках пальцев рук и ног, распространялось всё дальше, а дыхание стало обжигающим, словно легкие прижигали огнем. Казалось, он тонет в кипящей пучине, скованный судорогой с ног до головы. С каждым вдохом вместо воздуха через нос и рот вливалась кипящая вода, заполняя легкие.

В глазах потемнело, он сильно пошатнулся и врезался во что-то плечом. В грязном переулке раздался громкий грохот: ба-бах. Прислонившись лбом к шершавой, холодной стене, Андре закрыл глаза и тяжело задышал. Сколько он так простоял? Дыхание постепенно успокоилось. Напрягая ноги, он выпрямился. То, что он принял за стену, оказалось небольшой дверью.

В углу двухэтажного здания ломбарда с опущенными рольставнями пряталась боковая дверь, выкрашенная серой краской, которая в темноте сливалась со стеной. Ни адреса, ни вывески, ни звонка. Оглядевшись, Андре издал пустой, лишенный радости смешок. Он просто шел куда глаза глядят, но подсознание, ведомое инстинктами, привело его в знакомое место. На углу виднелся слегка покосившийся указатель Деланси-стрит (Delancey Street). А через дорогу стоял старый «тенемент» (доходный дом для малоимущих) — Лафайет-террас.

Эта недвижимость была личной собственностью Шарля. Каждый раз, приезжая в Нью-Йорк, он не забывал наведаться сюда. В последний раз Андре был здесь в 87-м году, когда вернулся в Нью-Йорк на летние каникулы из военной академии. Тогда Шарль насильно притащил упирающегося сына сюда, в Нижний Ист-Сайд, заявив, что в Лафайет-террас открылась отличная новая пельменная. С тех пор прошло девять лет, но на углу первого этажа всё так же висела вывеска «Moon Dumpling». На рольставнях под погасшей вывеской красовалось граффити.

«LOVE HURTS (ЛЮБОВЬ ПРИЧИНЯЕТ БОЛЬ)»

Черт. Андре проглотил ругательство. Эти два слова превратились в острый кинжал и вонзились глубоко в солнечное сплетение. Он ненавидел граффити. Грязные, низкопробные каракули можно было стирать бесконечно, но за ночь они появлялись снова. Точь-в-точь как тараканы, которых невозможно истребить. Но сейчас он не мог отвести глаз. Почувствовав очередной приступ боли в сердце, он бессильно привалился к боковой двери. Звук удара гулко разнесся под черным небом.

Он совершил ошибку перед Ми Ран. Значит, должен её исправить. Но как? Андре схватился за грудь, ноющую от отчаяния и чувства потери. Если бы только можно было вырвать это сердце. В этот момент дверь за его спиной лязгнула. Андре выпрямился и отступил на шаг. В щель высунулось лицо свирепого вида мужчины с густой бородой, который враждебно оскалился. Блеснул золотой клык.

— Если пришел за татухой, так бы и стучал по-человечески! Я чуть глаз клиенту иголкой не проткнул, думал, копы облаву устроили!

Голос у него был рычащий, типичный для заядлого курильщика. С лестницы, ведущей в подвал, разом пахнуло марихуаной, антисептиком, солоноватым запахом крови и чернилами. Мужчина смерил Андре взглядом и ухмыльнулся:

— Ха! Вы только гляньте на эти стеклянные глаза. Давненько к нам обдолбанные яппи не заглядывали. Мелкая картинка — 5... то есть 75 баксов. Крупная — 1... 50 баксов в час. Косяк травы — в подарок.

Андре знал, что после запрета татуировок в 60-х годах из-за проблем с антисанитарией нелегальные салоны ушли в подполье и тайно процветают по всему Манхэттену. Он спросил глухим, осевшим голосом:

— Где бить татуировку больнее всего?

Брови мужчины удивленно поползли вверх, и он с интересом оглядел Андре с ног до головы.

— А-а. Так ты из этих? У такого парня, как ты, на ребрах ни грамма жира, так что там больнее всего. Ну, еще на скальпе или на херу тоже неплохо пробирает.

Мужчина хихикнул и приоткрыл дверь шире.

— Эскиз в голове есть? Андре коротко кивнул:

— Имя. На ребрах.

— Заходи.

Кивнув ему, мужчина скрылся за дверью. Андре потянул створку и тяжело зашагал за ним вниз по лестнице. Стены салона, размером с небольшую парикмахерскую, были сплошь заклеены эскизами татуировок. Запах крови и чернил глушился мощным антисептиком, а поверх всего этого висел густой дым марихуаны. На двух из трех кушеток лежали клиенты: какой-то панк и байкер из Hells Angels («Ангелы Ада»). Панк валялся с расширенными зрачками, часто моргая и попыхивая косяком, а байкер с красным как рак лицом глушил дешевый ром прямо из бутылки, постанывая и скрипя зубами каждый раз, когда игла вонзалась в кожу.

— Эй, студент! Твой первый клиент пришел!

Кудрявый рыжий парень, которого назвали «студентом», выглядел так, словно ему едва перевалило за двадцать.

—  Правда? Мне можно бить? Я же машинку всего месяц назад в руки взял!

—  Я сказал — бей.

Лысый мужик, чья голова была забита крестами, усмехнулся, не вынимая сигареты изо рта, и продолжил набивать женскую грудь на предплечье байкера.

—  У всех бывает первый раз. Считай, что девственности лишаешься, делай нежно!

Очевидно взволнованный юнец провел Андре к небольшому столику. Андре горько усмехнулся. Так даже лучше. Он хотел, чтобы неумелая игла, разрывающая плоть на ребрах, заглушила боль в сердце.

—  Где бьем и что именно?

—  Имя на ребрах.

Парнишка засуетился, доставая блокнот и каталог с эскизами.

— Хотите посмотреть примеры? Или у вас есть готовый дизайн?

— На твое усмотрение.

От такого равнодушного ответа глаза рыжего загорелись, и он понизил голос:

—  Правильно решили. Местные эскизы — это старье из 80-х, жуткая безвкусица. Эти старперы не понимают, что татуировка — это больше не символ бунта, это искусство, где кожа — холст. Считайте, вам повезло. Я вообще-то бросил Школу визуальных искусств (SVA). Раз уж вы мой первый клиент, я сделаю вам отпадный дизайн. Какое имя бьем... ?

Когда Андре написал в протянутом блокноте «Miran», парень лучезарно улыбнулся:

—  Красивое имя. Любимая девушка?

Андре, чьи глаза были налиты кровью, едва заметно кивнул.

—  Хм... Раз вы бьете имя любимой ближе к сердцу...

Рыжий забормотал себе под нос, быстро набросал эскиз в блокноте и протянул Андре.

—  Как вам такой вариант?

И в этот раз Андре молча кивнул. Парень радостно сжал кулак.

—  Ю-ху! Тогда приступим. Проходите на кушетку, снимайте рубашку и ложитесь на бок.

Андре де Лафайет — вице-председатель группы «Лафайет-Лоуэлл» и наследник древнего французского аристократического рода — снял рубашку, обнажив торс, и улегся на дешевую кушетку из кожзаменителя с порванными углами, из которых торчал поролон, по соседству с панком и байкером. Темные чернила въедались в плоть там, где проходила игла, словно выжигая имя прямо на душе. Процесс набивания имени Ми Ран на теле стал для него и наказанием за совершенную ошибку, и спасением. Теперь Ми Ран навсегда останется на его теле. Чувствуя каждый укол иглы, пронзающий ребра, он понял, что должен делать дальше. Это осознание отодвинуло чувство бессилия и отчаяния в дальний угол сознания.

Как только сеанс закончился, рыжий принес зеркало и показал татуировку на левом боку. Имя Ми Ран, выведенное изящным курсивом, переходило в пульсирующую линию кардиограммы. Впервые с момента её отъезда его сердце забилось без боли. Теперь настало время всё исправить.

***

Когда он пешком добрался до Лафайет-резиденции в Верхнем Ист-Сайде, уже светало. Рухнув в постель прямо так, Андре проспал двое суток и проснулся только в воскресенье днем. По словам Хиггинса, он горел в лихорадке, и пришлось вызывать личного врача. Дворецкий, раздевая его и увидев следы крови на рубашке, обнаружил татуировку на боку, и теперь смотрел на Андре с укором, словно тот совершил государственную измену.

Андре с неловким видом поднялся с кровати. Тело казалось на удивление легким. Дотронувшись до бока, он нащупал повязку. Видимо, врач обработал татуировку и наложил стерильную повязку. Хиггинс с недовольным лицом протянул ему серебряный поднос с антибиотиками и стаканом воды. Андре закинул таблетки в рот и криво усмехнулся.

Накачанный успокоительным в скорой помощи и заливший пустой желудок виски, он бродил по всему Манхэттену в полубессознательном состоянии. Чудо, что его не сбила машина. Андре прижал ладонь к всё еще горящему боку. Было больно. Love Hurts. Потому что любовь — это боль. Но он навсегда высек Ми Ран на своем теле. Уголки его губ едва заметно дрогнули в улыбке. Пока что этого было достаточно.