— Вам незачем это делать. Мы никогда и нигде не рассказывали о вашем сыне и не собираемся делать этого впредь.

— Верно. И мы даже не знаем, куда именно его перевели. Вам не о чем беспокоиться.

Я пыталась успокоить хозяйку, решив, что она удерживает нас из страха, будто мы донесем на её сына из мести. Но фрау Беккер, кажется, от этого стало еще тревожнее, и она вцепилась в нас еще крепче.

— Той ночью во сне мне явился Господь и судил меня. Он велел не притеснять и не гнать несчастную чету, иначе грех мой падет на сына, и он попадет в ад…

В конце концов она разрыдалась, бормоча что-то похожее на бред фанатички.

— Я всем сердцем раскаиваюсь в том, как поступала с вами. Если вы прощаете меня, прошу, останьтесь в этом доме.

Она даже опустилась перед нами на колени и, схватив меня за руки, молила о прощении. Её ладони неистово дрожали. Эти извинения не казались искренними — они не звучали и не выглядели как раскаяние.

— Подозрительно.

Йохан, видимо, почувствовал то же самое. Сказав мне это в тот вечер, уже на следующий день он нашел нам новое жилье. В день нашего отъезда фрау Беккер наблюдала за нами издалека, нервно извиваясь всем телом. В её взгляде читалась обида, и это лишь подтверждало догадки Йохана.

— Похоже, майор держит её сына на крючке как слабое место и приказал ей следить за нами.

Майор так и не оставил попыток достать меня.

По этим причинам нашим новым пристанищем стал уединенный дом на холме в Аппельдорфе — одной из трех деревень в долине Айзенталь. Из окон открывался вид на яблоневый сад, а и пейзаж, и хозяева оказались чудесными.

Нашим новым арендодателем стал директор школы Вернер. Услышав от Йохана, что мы ищем жилье, господин директор сам предложил переехать к нему. Он сказал, что комната его дочери, которая давно вышла замуж и уехала, пустует. Сын был призван на фронт, и в большом доме остались лишь он, жена и невестка, так что им было невыносимо одиноко.

Переезд к директору Вернеру стал действительно верным решением. Хоть дом и стоял далеко от школы, я могла добираться на работу в экипаже директора. Мы снимали всего одну комнату, поэтому приходилось делить ванную и кухню, что создавало неудобства, но фрау Вернер была такой же жизнерадостной, как и её муж, а невестка оказалась моей ровесницей. Мне было в удовольствие готовить с ней обеды на кухне — наконец-то у меня появился человек для общения.

— Постарайся поменьше рассказывать о нас. Ты ведь понимаешь?

Конечно, из-за вечных предостережений Йохана я не могла полностью открыться им.

— …И с того самого дня я заставляла его повторять каждое утро по три раза: жена всегда права.

Я чистила картошку, слушая истории фрау Вернер об их медовом месяце с директором, как вдруг мой взгляд упал на настенные часы. Я замерла.

— Ох, уже столько времени… Мне пора идти готовиться.

Вымыв руки, я поднялась в нашу комнату, достала из шкафа самое приличное платье и переоделась. Затем села перед зеркалом, заново уложила волосы и впервые за несколько месяцев нанесла макияж.

— Слишком давно я этого не делала…

Лицо казалось непривычно ярким, даже странным. Не слишком ли густо я накрасилась? Я сходила в ванную, умылась и снова села перед зеркалом. В этот момент послышался не стук копыт, а мягкий шелест катящихся колес. Выглянув в окно, я увидела, как в сад плавно въезжает автомобиль, на котором Йохана ежедневно привозили из бункера. Через мгновение Йохан, выйдя из задней двери, посмотрел на наше окно и жестом позвал меня. Я показала ему коробочку с пудрой.

Мне нужно только накраситься.

Йохан прищурился и слегка изогнул бровь — похоже, он правильно прочитал по моим губам. Я снова принялась за дело. Только я нанесла тонкий слой крема и открыла пудреницу, как дверь отворилась.

— Мне нужно только накраситься.

— Лизе, если ты хочешь скрыть свою красоту, лучше надень вуаль, а не макияж.

Я надула губы, глядя на входящего Йохана.

— Неужели я так плохо крашусь?

— Ты и без того прекрасна. Макияж тебе нужен только в том случае, если ты решишь замаскироваться.

Я улыбнулась, спрятав обиду, и взяла пуховку.

— Для тебя я всегда буду красивой, но разве другие увидят меня такой же?

К тому же, фрау Хильдебрандт всегда выглядит безупречно, изысканно одетая с головы до пят. Рядом с ней я буду казаться совсем невзрачной.

— У меня совсем нет румянца, я бледная, как…

Я хотела сказать «как труп», но в этот момент Йохан, возвышавшийся надо мной, наклонился. Он возник между мной и зеркалом и украл поцелуй. Один, второй, третий. С каждым разом он прижимался к моим губам всё сильнее, уже не просто целуя, а впиваясь в них. В конце концов он перестал отстраняться; его мягкий язык раздвинул мои губы, лаская нежную слизистую и исследуя меня изнутри. Лицо мгновенно вспыхнуло.

Чмок.

— Ха-а…

Я совсем забыла о делах, растворившись в этом внезапном страстном поцелуе, когда Йохан первым отстранился. Большим пальцем он вытер капельку слюны с моих губ и спросил:

— Думаю, такого румянца достаточно?

И правда, в зеркале мои щеки и губы пылали розовым, словно я только что накрасилась. А губы, которые он терзал так жадно, будто это были мои соски, даже припухли… Стало еще жарче. И между ног тоже. С силой сжав зудящие изнутри бедра, я прислонилась головой к Йохану и уткнулась лбом в его грудь.

— Йохан… теперь мне совсем не хочется уходить…

Здесь нам больше не нужно было оглядываться на сумасшедшую фанатичку. В этом доме была отличная звукоизоляция, а наша комната находилась далеко от остальных. К тому же, в последнее время я не видела выходок майора, и близость больше не казалась мне чем-то грязным. Йохан, защитивший меня от этого человека, выглядел в моих глазах настолько мужественным, что сердце колотилось, стоит только на него взглянуть — совсем как той весной, когда я влюбилась в него заново. Естественно, ко мне вернулась прежняя «распутная Лизе».

Но куда же делся звериный Йохан, ведомый одними инстинктами?

Мужчина, который только что бесстыдно целовал меня, вмиг вернул себе благопристойный вид «монаха Йохана» и заговорил решительно:

— Мне тоже не хочется, но мы должны идти.

Он отобрал у меня пуховку, убрал её в коробку, а саму пудреницу спрятал в ящик стола. Затем поднял меня на ноги. Надевая на меня шляпку, он в очередной раз повторил наставление, которое я слушала последние несколько дней до тошноты:

— Ничего не говори, кроме приветствий и простых ответов. Слушай. Если будут спрашивать — отвечать буду я.

— Я знаю.

Мне казалось, что Йохану, который знает правду (в отличие от меня, знающей лишь о том, что он дезертир), следовало бы помалкивать еще больше, но я просто кивнула.

Сегодня нас пригласила чета Хильдебрандт. Мы не могли вечно отклонять приглашение фрау Хильдебрандт на ужин и в итоге были вынуждены согласиться. Быстро закончив сборы, мы спустились на первый этаж и попрощались с директором, его женой и невесткой, которые как раз готовили ужин на кухне.

— Что ж, мы пойдем.

— Приятного вам вечера.

— И вам, дорогие, пусть ужин будет вкусным и приятным.

В семье Вернеров, не знавших подоплеки, за нас искренне радовались, поздравляя с возможностью впервые за долгое время пообедать в роскоши, но я чувствовала — какая бы изысканная еда ни стояла на столе, она вряд ли полезет мне в горло.

Жареная утиная грудка под винным соусом и жареная форель с лимоном. Как все и ожидали, на столе были блюда, которых не встретишь в домах обычных деревенских жителей. Даже у меня, лишенной аппетита, от одного вида и аромата потекли слюнки. Конечно, гарниры в виде квашеной капусты и картофеля были нам знакомы, но подача была совершенно иной.

На столе у «второго человека» в верховном командовании изысканными были не только яства. Тарелки с великолепными узорами по краям, будто расписанные вручную великим мастером, сияли белизной. Ложки и вилки, выстроившиеся по обе стороны, как почетный караул, были из чистого серебра.

Интересно, они достали это здесь или привезли с собой, когда бежали в бункер?

В хрустальный бокал, на который я засмотрелась, полилось темно-красное вино. Я подняла глаза и кивком поблагодарила генерала. Его лицо, когда он принимал мою благодарность коротким кивком, было предельно угрюмым.

Внешность генерала Хильдебрандта полностью соответствовала моим ожиданиям — он выглядел пугающе. Более того, после первого приветствия за столом он не проронил ни слова, отчего становилось еще страшнее. Я даже засомневалась, не солгала ли его жена, сказав, что муж сам хотел нас видеть. Разговор за столом поддерживала исключительно она.

— Фрау Леннер, я так рада видеть вас снова. Как ваше здоровье?

— Стало намного лучше. Благодарю за беспокойство.

Йохан уже предупредил меня, что раньше мы отказывались от приглашений, ссылаясь на моё недомогание, поэтому я отвечала, подстраиваясь под ситуацию.

— Я переживала, не заставили ли мы больного человека прийти против воли, но я рада, что вам лучше. Тем не менее, если почувствуете усталость или дискомфорт, не терпите, сразу говорите.

— Хорошо, я…

— Цвет лица плохой.

Генерал внезапно подал голос, указывая на мой нездоровый вид.