— Всё было не так, — произнес он.

Он сказал, что не собирался обманывать меня вечно. Просто в самом начале у него не было иного выхода. После бомбардировки я слишком сильно изменилась.

— Ты потеряла всякую память. Как я мог сказать человеку, который не узнавал даже меня и всего боялся, что мы — шпионы в тылу врага, и нас убьют в ту же секунду, как разоблачат?

— Я это понимаю. Но ведь не обязательно было скрывать всё до этого момента! Если бы ты сказал мне раньше…

— И что бы изменилось? — перебил он.

— Что?..

— Ты думаешь, тогда бы ты приняла это спокойно и с улыбкой, не так, как сейчас?

Если бы я ответила «да», это было бы ложью.

— Ты бы просто начала бояться тех, кого бояться не стоило. Ты бы лишилась сна даже в мирные дни, страдая от тревоги еще дольше.

Для меня память была ядом, а забвение — лекарством. Он утверждал, что, забыв всё, я стала гораздо счастливее, чем была прежде.

— Дэйна, твоё счастье было для меня важнее всего.

Ради этого счастья он был готов даже отказаться от возвращения на родину и вечно скрывать правду. Видимо, именно это он имел в виду, когда клялся, что мы всегда будем жить как супруги Леннер.

— Майор Фелькнер… Всё пошло прахом, когда он вмешался.

— Тогда ты мог сказать мне!

— Он не сводил с тебя глаз. Как я мог заявить тебе в такой обстановке: «Мы — шпионы»?

— Ты думал, я не смогу сохранить секрет? За кого ты меня принимаешь? Ты твердил, чтобы я верила тебе во всём, а сам мне не доверял!

Слова, которые я так долго держала в себе, хлынули наружу. Гнев, копившийся месяцами, прорвался плотиной. Он смотрел на меня, кричащую и разгоряченную, своими печальными глазами и тихо проговорил:

— Я знаю тебя, но ты саму себя не знаешь.

— …

— Раньше ты была осторожной, а теперь стала импульсивной. Раньше ты сохраняла самообладание в любой ситуации, а теперь пугаешься, плачешь и дрожишь из-за каждой мелочи. Разве ты сама смогла бы доверить опасную тайну человеку, который так изменился?

Даже сейчас, споря с ним, я всхлипывала, и всё моё тело била мелкая дрожь. Заметив, что я не нахожу слов для возражения, он протянул руку, чтобы обнять меня, с таким видом, будто ненавидел себя за эти слова. Я снова увернулась, и он лишь резко провел ладонью по своему лицу.

— Дэйна, я не виню тебя. Я лишь хочу, чтобы ты поняла моё положение. И знай: какой бы ты ни была, я люблю тебя.

От слов о его безусловной любви к горлу подкатил комок. На этот раз не от нежности, а от горькой обиды.

«И что бы изменилось?»

Он был прав. Даже если бы я узнала правду раньше, многое осталось бы прежним. Я бы точно так же всё воспринимала как чужое и пугающее. И наверняка из-за незнания рождественских обычаев всё равно бы выдала нас врагу.

Однако в одном я была уверена точно.

— Ты говоришь, что лгал из любви, но ты хоть понимаешь, что из-за этой лжи я начала сомневаться в твоих чувствах?

Сгорая от стыда, я призналась ему — человеку, который, судя по его ошарашенному виду, даже не догадывался о моих терзаниях:

— Я думала, ты любишь другую. Какую-то другую женщину по имени Дэйна.

По его лицу было ясно: такая мысль даже не приходила ему в голову.

— …Так ты всё это время думала, что у меня есть другая?..

Он сказал, что заметил перемены во мне. Он решил, что я либо боюсь майора, либо просто охладела к нему, найдя кого-то другого.

Подумать только: он решил, что я его больше не люблю. Это было нелепо. Но и его ответ поразил меня не меньше.

— Мне любить другую?.. Это невозможно. Я всю жизнь любил только тебя. Я так отчаянно желал тебя — зачем бы мне это делать?

— По твоим же словам, я сама себя не знаю. Откуда мне было знать тебя?

И снова слезы. От невыносимой жалости к самой себе. То, что я оказалась Дэйной, принесло облегчение, но не чистую радость. Мне было стыдно за то, что я ревновала к самой себе, и до безумия жаль времени, потраченного на сомнения и тревоги вместо того, чтобы просто наслаждаться его любовью.

— Какая же я дура…

— Дэйна… не говори так.

Он снова потянулся ко мне. Я опять оттолкнула его руку. Он посмотрел на свою ладонь и бессильно опустил её.

— Это я дурак… прости.

Два таких глупца оказались шпионами во вражеской стране — разве это не ирония судьбы?

— Почему мы вообще здесь оказались?

— Это долгая история, я расскажу её в пути. Сейчас нельзя терять время.

Решив, что раз я перестала плакать, то пора двигаться, он направился к багажнику, чтобы достать одежду для переодевания. Я схватила его за руку.

— Тогда скажи хотя бы это. Кто я?

— Дэйна.

Он снова замолчал, сказав лишь то, что я и так знала. Я уже собиралась вспылить, но он продолжил:

— …Лавридж. Дэйна Лавридж.

Дэйна Лавридж. Я тихо повторила это имя про себя. Он внимательно наблюдал за мной.

— Помнишь?

Я растерянно покачала головой. Имя, которое я якобы носила всю жизнь, звучало для меня абсолютно чужим. Если это моё имя, то…

— А как зовут тебя?

Он снова помедлил, будто это был сложный вопрос, и наконец ответил:

— Киллиан Экройд.

Услышав это имя, я пришла в полное замешательство. Моё смятение было настолько очевидным, что он с печалью в голосе спросил:

— Неужели… ты помнишь это имя?

— Нет.

— Тогда почему ты дрожишь?

Киллиан… Экройд… Я дрожала от страха, потому что наши фамилии были разными.

— Ты… ты ведь правда мой муж?

На этот раз он ответил не сразу. Нет, он вообще не ответил.

…И это тоже было ложью?

Значит, мы просто притворялись супругами для миссии, а я, не зная этого, требовала от него того, что делают только настоящие муж и жена. А он знал, что мы — никто друг другу, и всё равно обманывал меня, пользуясь моим беспамятством.

Его объятия, которые всегда казались мне самым уютным местом в мире, вдруг стали выглядеть зловещими.

— О… боже мой…

В ужасе я попятилась, но в тот же миг…

— Дэйна!

Он, до этого стоявший неподвижно, стремительно шагнул ко мне и схватил за запястье. Рывком притянул к себе и буквально поглотил в своих пугающих объятиях.

— Нет! Пусти меня!

Обычно он отпускал меня, стоило мне лишь слегка отстраниться, но сейчас он держал крепко, несмотря на все мои попытки вырваться. Будто решил, что скорее раздавит меня, чем позволит уйти.

Он казался другим человеком. Пока я отчаянно сопротивлялась, охваченная ужасом, он прошептал мне на ухо:

— Дэйна, я твой муж.

— Лжец!

— Если бы это было ложью, как бы я помнил нашу свадьбу?

— Это тоже ложь! Всё ложь!

— Среда, одиннадцатое июля, три часа дня. Церковь в городке Касл-Хилл, где стояла наша часть. Мы поженились в спешке, прямо перед заброской. Времени шить новое платье не было, и тебе пришлось надеть чьё-то старое, поношенное. Мне было так больно от этого…

Старое свадебное платье.

— Расскажи мне о нашей свадьбе, Йохан. Какое на мне было платье?

— Старое.

Это в точности совпадало с тем, что я выпытала у него в прошлом году.

— Но еще больнее мне было из-за этого кольца. Ты ведь не знаешь. Это фамильная реликвия, кольцо любовников, которые трагически погибли на войне сотни лет назад и стали героями. Но какой толк от того, что ты герой, если ты мертв? Я ненавидел мысль о том, что ты наденешь это проклятое кольцо. Я до сих пор помню тот день так ясно, что мне больно… Да, я бы и сам хотел, чтобы всё это было ложью. Чтобы с самого начала всё было неправдой…

Описание свадьбы не отличалось от его прошлогоднего рассказа. А новые детали были настолько живыми, что их невозможно было выдумать, не пережив это самому. Значит…

— …Это правда? Мы действительно муж и жена?

Он уткнулся лицом в мою шею и кивнул. Я перестала сопротивляться.

— Ты единственная женщина, которую я любил всю жизнь. И я — единственный мужчина, которого любила ты. Это никогда не было ложью, так что не сомневайся в нашей любви.

— Если не хочешь, чтобы я снова сомневалась, никогда больше не лги мне. Иначе я тебя не прощу.

Сказать, что «в следующий раз прощения не будет», значило простить его сейчас. Услышал ли он это? Он лишь крепче сжал меня в объятиях и тяжело задышал, так и не ответив.

— Обещай мне. Обещай, что больше не будешь лгать.

— Я больше не буду… лгать тебе.

— Я верю тебе.

Только тогда я обхватила руками его широкую спину и прижалась лицом к груди. По крайней мере, его любовь не была обманом. Эти объятия снова стали уютными. Даже его сердцебиение, пугающе быстрое.

Сердце колотилось как у загнанного зверя, но, должно быть, потому, что нас и впрямь преследовали. Вскоре мы снова сели в машину. Пока она мчалась сквозь тьму, я смотрела на дорогу, где впереди не было видно ничего, как и в нашем будущем, и, сжимая руку сидящего рядом мужчины, молилась.

Йохан Леннер и Лизе Леннер — мы бросаем эти чужие имена. Пусть же в конце этого трудного пути мы сможем вернуть то, что принадлежит нам по праву.