— Я дома!

С грохотом шагов ребенок ворвался в гостиную, распахнув дверь настежь.

— Томас, нужно стучать.

Мальчик тут же замолчал. И не потому, что мать отругала, а потому, что увидел незнакомку. Но, быстро узнав во мне жену учителя, он снова заговорил:

— З-здравствуйте…

Он стеснялся, но его приветствие было очаровательным.

— Здравствуй, Томас. Давно не виделись. В школе было весело?

— …Да. Учитель еще в школе.

То, что он набрался смелости заговорить со мной, заслуживало похвалы.

— Он скоро придет сюда, как только закончит урок.

Но, скорее всего, этот урок будет последним. Мне на миг стало жаль Томаса, который и не подозревал об этом. Но ведь судьба ребенка — забота его родителей.

— Иди помой руки, перекуси и садись за уроки.

Фрау выпроводила сына. Вскоре, когда из соседней комнаты донеслись звуки скрипки, она, собираясь отпить кофе, поморщилась.

— Весь в отца: такой же непослушный.

Я удивилась, почему ей не нравится, что сын упражняется на инструменте, а не бездельничает…

— Последние дни он с утра до ночи пилит смычком, говорит, что станет скрипачом Его Превосходительства.

Канцлер, считая, что музыка помогает сосредоточиться, всегда слушает её, но, обладая чутким слухом, на дух не переносит граммофонные записи. Поэтому даже во время работы он держит при себе музыкантов. В прошлом месяце любимый скрипач канцлера скончался от гриппа. Секретариат ищет нового исполнителя, но канцлер настолько придирчив, что отвергает всех, кого приводят, чем доставляет немало головной боли своим помощникам.

— Отец зачем-то внушил ребенку эту идею, и теперь он уже несколько дней такой. Сейчас не время для этого…

Фрау тяжело вздохнула, а затем вдруг отставила чашку и встала.

— Кофе тут не поможет. Давайте лучше выпьем по случаю.

Она достала из серванта бутылку крепкого алкоголя и плеснула прямо в кофе.

— Я так завидую вам, Лизе.

Слушая её, я понимала, что пить мы будем не за радость, а скорее, чтобы утопить печаль.

— У вас действительно прекрасный муж. Настоящий мужчина, готовый пожертвовать собой ради спасения жены, разве нет?

— Но… как и сказал генерал, ему ничего не грозит.

Я чувствовала, что из уст человека, который уезжает, любые слова утешения прозвучат лицемерно, поэтому добавила:

— Я живу на поверхности, поэтому мне опасно, но вы-то в безопасном бункере. К тому времени, как враги и танки доберутся до бункера, командование уже эвакуируется. И генерал наверняка заранее отправит вас с детьми в безопасное место.

— Вот если бы он сделал это сейчас, а не потом…

Захмелевшая фрау начала изливать мне душу, начиная с истории своего брака и заканчивая накопившимися обидами. Кажется, пропасть между супругами была глубже, чем я думала.

— Держит учителя здесь как заложника, и нам велит оставаться. Что это за отец… что за муж? Я ошиблась в выборе мужчины.

Фрау, спрятав лицо в ладонях от расстройства, вдруг ударила кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула.

— Нет, так не пойдет. Если он не отпускает, я уйду сама.

— С детьми? Но если вас поймают, это будет катастрофа…

Однако мое беспокойство, вызванное воспоминанием о судьбе фрау Беккер, оказалось совершенно напрасным.

— Мне не нужен пропуск, чтобы уйти.

Оказалось, что семьи высокопоставленных офицеров могли свободно проходить через блокпосты без всяких разрешений.

— Я пыталась убедить его по-хорошему, но больше не могу. Мы тоже выберем подходящий день и уедем втайне от него.

Ах, вот как. Значит, эти люди могли уехать в любой момент.

Меня охватило чувство опустошения.

***

— Йохан, ты знал? Фрау Хильдебрандт может уехать без пропуска.

Вечером я передала Йохану деньги, которые фрау дала мне на дорогу, и пересказала наш разговор.

— Оказывается, она оставалась только из-за мужа, боялась его реакции.

— Я этого не знал.

— Она сказала, что тоже скоро уедет.

— Слышал об этом.

Видимо, он узнал это, когда ходил на урок к Томасу.

— А как быть с машиной?

Фрау любезно предложила одолжить нам машину с водителем. Но я не могла просто радоваться этому. Ведь мы не собирались ехать в военный госпиталь. Растерявшись, я тогда пробормотала, что ничего в этом не понимаю и пусть она обсудит это с Йоханом.

— Поскольку вещей у нас мало, я попросил довезти нас только до ближайшего центрального вокзала.

Значит, оттуда мы и побежим. Побег. Наконец-то мы уезжаем. От этой мысли сердце колотилось, но от осознания, что это побег — колотилось еще сильнее. Уснуть было невозможно. Йохан, видимо, чувствовал то же самое, и мы решили измотать себя, чтобы уснуть.

Скрип-скрип-скрип-скрип.

— Ах… Йохан, хх, медлен… нее…

— Ха-а, мы вместе, поедем домой.

— Домой… Ах! Ха-а!

— Ых, ха…

Достигнув пика чуть позже меня, он вышел из моего тела, а затем, обнимая меня, всё еще содрогающуюся в долгом послевкусии экстаза, прошептал на ухо сладчайшие слова:

— Мы спрячемся в этом раю и никогда оттуда не выйдем, проживем всю жизнь в безопасности. Родим нашего ребенка и вырастим его…

— Ха-а…

Но мои мысли зацепились за слова, которые я хотела произнести мгновение назад, но не смогла, задохнувшись от наслаждения. Домой? Но ведь наш дом всё еще на вражеской земле. Если только Йохан не сошел с ума, он не потащит меня на верную смерть, во вражеский стан. Наверное, он имел в виду наш новый дом. Видимо, оговорился в порыве страсти.

— Я люблю тебя.

— Я тоже, ах!

— Ха-а, с нами всё будет хорошо.

Йохан снова вошел в меня. Рассудок помутился мгновенно. Я давно перестала считать, сколько раз достигала вершины, когда наша страсть наконец утихла. Этой ночью всё было так бурно, что Йохан уснул от изнеможения. А я, которая обычно засыпала первой без сил, на удивление бодрствовала.

Сердце всё еще колотится.

Жар тела спал, но сердце билось как сумасшедшее. Сил не осталось, но мысли крутились в голове, словно я выпила крепчайшего кофе.

«А что, если нас поймают на пограничном контроле?»

Я мысленно прокручивала маршрут побега, перебирая все возможные опасности. Неосознанно я потянулась грызть ногти, но, испугавшись громкого выдоха Йохана, тут же спрятала руки под одеяло.

«Нельзя так. Думай о хорошем».

Завтра мы наконец получим разрешение. Когда эта бумага будет у меня в руках, я, наверное, буду радоваться так, словно побег уже удался. Конечно, до настоящего успеха еще далеко, но…

«Нет. Просто выбраться отсюда — уже счастье. Дальше тоже будет что-то хорошее».

Я с трепетом вспоминала слова, которые Йохан сказал мне, обнимая меня чуть раньше.

— Когда мы благополучно выберемся отсюда, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что именно?

— Скажу, когда выберемся.

О чем он хочет поговорить? Даже не догадываюсь, но раз он сказал, что это не плохие новости, я буду ждать. Потом я представляла, как мы благополучно покидаем эту страну и, как говорил Йохан, живем в нашем собственном раю, в безопасности и уюте, рожая много детей. От этих счастливых картин сон, казалось, уходил еще дальше, чем от тревог.

— Фух…

Хватит думать. Я крепко зажмурила глаза и уткнулась лицом в грудь Йохана, но тут же замерла. Его сердце билось неровно. Прислушавшись, я поняла, что и дыхание у него сбитое. Такое же, как когда мы занимались любовью. Но в отличие от тех моментов радости и возбуждения, сейчас его дыхание напоминало дыхание человека, охваченного ужасом. Кошмар снится? Я подняла голову, чтобы посмотреть на него, и в этот момент он, тяжело дыша, пробормотал:

— Я сделал это, потому что любил…

«Сделал, потому что любил». Не знаю, что за сон ему снится, но это очень странное бормотание, подумала я и уже собралась разбудить его, как вдруг…

— Дэйна…

В этот миг я разжала руку, державшую его, и выскользнула из его объятий. Я отодвинулась от Йохана подальше, повернулась спиной и свернулась калачиком. Словно пытаясь удержать сердце, которое рвалось на куски. Теперь я поняла, почему весть о смерти той женщины не принесла мне облегчения. Невозможно победить мертвую. Даже если мы благополучно сбежим, я не смогу убежать от призрака мертвой женщины и буду вынуждена сражаться с ним всю жизнь.

— Ха…

Через некоторое время я почувствовала движение за спиной — Йохан проснулся от кошмара сам. Как только его дыхание выровнялось, он пошарил рукой рядом и, едва коснувшись меня, приподнялся и придвинулся ближе. Я сжалась еще сильнее. В темноте Йохан наверняка этого не видел. Судя по тому, как он обнял меня сзади и начал осыпать поцелуями мой затылок. Я не шевелилась, и он, должно быть, решил, что я сплю. Он прошептал, словно молился:

— Прости меня.

Я лишь терплю.

С самого начала прощение не входило в мои планы. Я просто терпела. И теперь даже моему терпению приходил конец.