Взгляд, которым он на меня смотрел, и осторожные прикосновения к моему лицу одновременно излучали и радость, и глубокое раскаяние. Похоже, он винил себя не только за синяк на моей щеке.

— Это твои последние лишения. Как только вернемся, я сделаю так, чтобы ты всю жизнь прожила в покое и достатке, не зная труда.

Он принялся рассказывать о той уютной жизни, что ждет меня, точно напевал колыбельную. Оказывается, в его доме больше сотни слуг и горничных. Мне больше не придется заправлять постель — каждое утро я буду просыпаться на мягких, свежих простынях. Мне не нужно будет стирать — каждый день меня будут ждать чистые и нежные одежды. А на кухне трудятся такие мастера, что я смогу пробовать изысканные деликатесы, даже не притрагиваясь к плите.

Сначала это звучало как сказка, но потом я заволновалась.

— А что же буду делать я? Мне будет нечем заняться, пока я жду твоего возвращения с работы. Просто ждать — это же так скучно…

— Оу…

На мгновение он замялся, и я уже успела подумать, что и впрямь буду обречена на целые дни безделья и ожидания, но его ответ оказался совсем не таким, как я предполагала.

— Аристократы не работают, — смущенно улыбнулся он.

— Правда?

От радости я чуть было не подскочила на месте, но вовремя вспомнила, что теперь должна вести себя как благородная дама. Я степенно уложила голову обратно ему на бедра. Истинная леди ведь не станет выкрикивать что-то вроде:

«Я так счастлива, что смогу проводить с тобой круглые сутки, что просто с ума сойти можно!»

— Что ж, это радует, — произнесла я максимально сдержанно.

На самом деле, время, проведенное с ним, значило для меня куда больше, чем обещанные роскошь и комфорт.

— Тогда ничего, что мне будет нечего делать.

Ведь пока я смотрю на твое лицо, время летит незаметно.

— Не переживай, дел найдется немало.

В поместье книг больше, чем звезд на небе, а сады и оранжереи так велики, что их не обойти и за день. Есть музыкальный салон, где я смогу играть на пианино или скрипке сколько душе угодно. А если играть не захочется, он наймет музыкантов, чтобы я могла просто слушать.

«Я думала, так живут только премьер-министры…»

А если дом наскучит, мы сможем поехать на пикник в тот лес, где впервые встретились, заняться верховой ездой или рыбалкой на реке. Или путешествовать по всему миру, пока не надоест.

— Ты настолько богат, что мы можем себе это позволить?

— Я долгое время не тратил деньги, просто откладывал их. Думаю, там накопилась приличная сумма.

— Но разве ты не говорил в прошлый раз, что всё семейное состояние наследует твой старший брат?

— Это так. Но матушка и старейшины рода, жалея меня, выделили мне кое-какие средства. Я хотел всё пожертвовать перед отправкой на фронт, но не успел. Какое счастье, что не вышло.

Значит, он шел на войну, готовясь к смерти, но встретил меня, женился и понял, что умирать ему теперь никак нельзя. Конечно, все думают, что он погиб. Но по закону он, скорее всего, числится пропавшим без вести, а значит, его имущество никто не тронул.

— Может, моё состояние и не такое внушительное, как у брата, но его хватит, чтобы мы жили безбедно и позволяли себе умеренную роскошь.

— Умеренную? И сколько это в твоем понимании?

— Ну… Пожалуй, чуть больше, чем могли себе позволить Хильдебрандты.

— Что?! Как Хильдебрандты?

Я невольно повысила голос от изумления. Генерал Хильдебрандт был самым богатым человеком из всех, кого я знала. Только осознав, какая пропасть лежит между моим и его пониманием «умеренности», я начала понимать истинные масштабы его богатства.

— Но если ты так сказочно богат, как ты умудрялся так естественно притворяться бедняком?

У человека, в чьем доме сотня слуг, который никогда не гладил рубах и не стоял у плиты, домашние дела спорились с первого дня. Он ни разу не поморщился, выполняя тяжелую, непривычную работу.

— Странно всё это…

— Дело в том, что… — он замялся, и я уж было подумала, что затронула какую-то болезненную тему. — …в школе-интернате мне приходилось делать всё самому.

— А-а…

Причина оказалась до смешного прозаичной.

— В любом случае, когда вернемся домой…

Подождите. Значит, этот человек был готов отказаться от всего своего колоссального богатства и до конца дней жить бедняком в горах? Только потому, что там я казалась счастливее?

— …Мы будем проводить время только так, как нам хочется, с того момента, как откроем глаза, и до того, как уснем.

— Звучит неплохо, — ответила я, хотя за последние дни привычка капризничать уже прочно вошла в мой обиход. Я погрузилась в свои мысли, и ответ получился суховатым. Лицо Киллиана, только что сиявшее от счастья, тут же омрачилось тревогой.

— Конечно, аристократы не работают, но если ты захочешь чем-то заниматься, я помогу тебе во всем. Только… обещай, что тогда ты… не покинешь меня…

— Но у меня нет никаких особых желаний.

Он с грустной улыбкой погладил меня по лбу. Он всегда так делает, когда осознает, что из-за травмы головы я стала совсем другой.

— Видимо, у прежней меня были какие-то стремления?

— Ты хотела стать врачом.

Теперь я поняла его печаль. Потеряв не только память, но и, возможно, часть прежних способностей, я вряд ли смогу осуществить ту мечту.

— Вот как.

Наверное, мне должно быть так же жаль, как и ему, но я ничего не чувствовала. Та мечта принадлежала какой-то незнакомой мне женщине. Сейчас я просто хотела выжить. Мечтать о карьере врача — это роскошь для тех, чье «завтра» гарантировано.

— А о чем мечтал ты?

Киллиан ответил, что прошлые мечты больше не имеют значения. Теперь у него только одна цель:

— Я хочу состариться вместе с тобой.

Прожить со мной счастливую жизнь и мирно встретить конец. Услышав это, я тут же решила сделать его мечту своей.

— Обещаю, когда мы вернемся, я обязательно сделаю тебя счастливым.

Он то и дело обещает осчастливить меня после этого изнурительного похода, но, честно говоря, я не чувствовала себя несчастной даже сейчас. Мы спим на жесткой земле, едим что придется и постоянно бежим, но я весь день иду рядом с любимым мужчиной. Днем он дарит мне цветы, рассказывая об их значениях, а ночью мы смотрим на звезды и я засыпаю под его тихий рассказ о созвездиях. Как ни странно, я была счастлива.

Если сейчас, когда моя жизнь висит на волоске, я нахожу в себе силы радоваться, то почему та, прошлая «я», живя в роскоши и безопасности, не была счастлива?

— Летом у пруда расцветает глициния. Когда стоишь под ней, кажется, будто попадаешь под фиолетовый дождь. Тебе это так нравилось в детстве…

Я хотела спросить, почему же я тогда была несчастна, но его голос, похожий на колыбельную, окончательно усыпил меня.

***

На сегодняшний обед у нас были две банки консервов, найденные в заброшенном доме, и наши крекеры. Из-за жары еда совсем не лезла в горло. Киллиан тоже почти ничего не съел.

— Я пойду наполню фляги.

— Погоди, — я остановила его, когда он уже собрался идти к колодцу.

— Может, приляжешь на часок-другой перед дорогой?

— Ты устала? Тогда…

— Нет. Я о тебе. Это ты вымотан.

Я-то спала сегодня дольше обычного, потому что он меня не разбудил. А сам не сомкнул глаз ни на минуту.

— Я всю ночь любовался твоим лицом, так что усталость как рукой сняло.

— Что я говорила про ложь? Хочешь, чтобы я с тобой развелась?

— Почему ты думаешь, что я лгу? Мне даже обидно.

Он продолжал стойко улыбаться, но в моих глазах эта улыбка выглядела изможденной.

— Поспи немного. Я тебя разбужу.

— Я в порядке.

Я даже похлопала себя по бедру, предлагая его в качестве подушки, но он — о боже — отказался!

— Хватит об этом. Забирайся на спину.

Вместо отдыха он, едва мы двинулись в путь, внимательно посмотрел на мою походку и подставил спину. Он заметил, что на моих ногах, непривычных к долгим переходам, вздулись мозоли. Я скрывала это с первого дня, но сегодня утром, когда мыла ноги в ручье, попалась.

— Тебе же больно при каждом шаге, почему ты молчала?

Потому что не хотела добавлять тебе еще один повод для чувства вины.

Он и так каждый раз смотрит на меня с таким раскаянием, что перестал даже целовать меня с прежней уверенностью. Тот, кто меня ударил, наверняка не жалеет об этом даже в аду, а этот человек, который и пальцем меня не тронул, сходит с ума от жалости.

Он так хочет искупить вину, что последние дни постоянно предлагает нести меня на руках или на спине. Я понимала: если я не позволю ему это бремя, он никогда не сбросит груз со своей души. Но забираться на спину человеку, который не спал ни минуты, — это уже бремя для моей совести.

— Не нужно.

— Не упрямься, Дэйна.

— Кто бы говорил! Ладно, раз так, давай заключим сделку?

— Сделку?