Сочинение было написано прямым, грубым языком, без метафор и прикрас, что, вероятно, объяснялось юным возрастом автора.

— Он даже рисунок нарисовал. Правда, хорошо?

Фрау первой поднесла листок к глазам мужа.

— Довольно неплохо.

Когда она повернула рисунок к нам, я невольно вздрогнула. Изображение оказалось на удивление жестоким. Дьявол с рогами, очевидно, символизировал фолклендца, а на груди человечка, который отрубал ему мечом голову и конечности, было написано «Я». Кровь била фонтаном, но родители мальчика лишь с гордостью улыбались.

Разве это нормально?

Но видя спокойствие родителей, я быстро подавила испуг.

— Хорошо нарисовано. У Томаса талант к рисованию.

— Какая польза от таланта к рисованию будущему солдату?

— Ну что ты такое говоришь… Разве плохо уметь многое?

— Верно. Если бравый и сильный солдат еще и рисует, это делает его только лучше.

Я поддержала хозяйку. Отцу, похоже, всё же было приятно слышать похвалу в адрес сына, и он снова перечитал сочинение, улыбаясь.

— «Подарю Фолкленд канцлеру и императору» — амбиции у него что надо.

— Ах, если бы наш Томас поскорее вырос и закончил эту войну…

— Значит, нам придется воевать, пока он не вырастет? Я должен закончить её раньше.

Кто бы её ни закончил, лишь бы скорее…

— Я так хочу, чтобы война поскорее закончилась.

Я произнесла это с тяжелым вздохом, наклонив бокал. Фрау, наливая себе виски, согласилась со мной.

— Я скучаю по старым временам. Так хочется домой.

Я не помнила своего дома, поэтому не могла по нему скучать, но я тосковала по мирной жизни прошлого года, когда война казалась чем-то далеким.

— Я была бы счастлива просто выбраться отсюда.

Сказав это, я тут же пожалела. Не стоило говорить такое перед этими людьми. Как я и опасалась, взгляд генерала стал холодным, но фрау собственноручно наполнила мой пустой бокал.

— Я чувствую то же самое.

— Кхм…

Генерал прочистил горло и начал рассказывать о том, как хорошо идут дела на фронте. Он говорил так, словно победа не за горами, но прямого обещания скорого конца войны так и не дал.

— Недавно один из моих смышленых подчиненных предложил довольно оригинальный план. Все были против, считая его слишком рискованным, но я настоял: в такой сложной ситуации только смелая авантюра может принести успех.

— И что в итоге?

— Там, на северо-западном фронте, мы уничтожили вражеский отряд за один день.

— Целый отряд за один день?

Мы с фрау не смогли скрыть удивления.

— Эти трусы бежали, поджав хвосты, бросив тела своих товарищей — у них даже не было сил их похоронить.

Генерал довольно усмехнулся, зажав сигару в углу рта.

— И это еще не всё. Фолклендские дьяволы дохнут пачками по всей линии фронта. Видимо, у них не хватает людей, раз эти проклятые отродья зла суют винтовки безусым соплякам и гонят их на передовую.

— Боже… Студентов на фронт?

Я была в ужасе.

— Настоящие дьяволы. Пусть Господь покарает их…

— Лизе.

Йохан, который молчал с тех пор, как фрау начала читать сочинение Томаса, внезапно вмешался и накрыл ладонью мой бокал.

— Хватит пить.

На самом деле, расстроенная разговором за ужином, я опустошала бокал за бокалом, как только мне подливали.

— Я в порядке.

Заноза в сердце всё еще ныла, и я крепче сжала бокал, который он пытался забрать. Но Йохан, глядя на меня строгим взглядом учителя, отчитывающего нашкодившего ученика, не отпускал мою руку.

Я ведь не больна на самом деле…

Я опустила взгляд на бокал, пытаясь разжать его пальцы один за другим, и вдруг широко распахнула глаза.

Я уже настолько пьяна, что у меня галлюцинации?

Я видела, как на запястье Йохана бешено пульсирует вена. Прикоснувшись пальцем, я убедилась, что мне не показалось. Сердце Йохана колотилось сильно и быстро. Теперь я заметила и его потемневшее лицо, и напряженные жилы на шее.

Он нервничает?

Причина для волнения перед этими людьми у Йохана могла быть только одна. И тогда я поняла, почему он на самом деле просил меня перестать пить.

«Не волнуйся. Как бы я тебя ни ненавидела, я тебя не выдам».

Сказав это глазами, я отпустила свой бокал, за который он так упорно держался. И тут же, воспользовавшись его замешательством, схватила его собственный бокал, к которому он едва пригубил, и залпом выпила половину.

— О боже!

Сидевшая напротив фрау рассмеялась от неожиданности. Я подумала, что она смеется над моей невоспитанностью, но ошиблась.

— Я думала, вы не умеете пить, а вы пьете отлично. Любите выпить? Я тоже. Кажется, мы станем хорошими собутыльниками.

— Это уже проблема.

Йохан вздохнул, словно соглашаясь с генералом. Затем он притянул меня за талию к себе и прошептал на ухо:

— Ты обещала меня слушаться. Что с тобой? Случилось что-то расстраивающее? Расскажешь дома, я выслушаю, а сейчас потерпи.

— Просто алкоголь вкусный.

Я буркнула в ответ и допила оставшееся.

— Тогда пей, когда мы будем одни.

— А у нас дома есть алкоголь?

Я чувствовала, что если так пойдет дальше, я напьюсь и устрою Йохану скандал. Мне казалось, что я вот-вот выплесну всё, что накопилось о Дэйне. Предчувствие становилось всё сильнее, но внутри всё так горело, что я не могла перестать заливать этот пожар алкоголем.

— Петра, прекрати.

Но пьяная ссора разгорелась не у нас, а у другой пары. Причиной спора четы Хильдебрандт стала безопасность семьи.

— За границу? Твои требования переходят все границы.

Судя по всему, фрау уже давно просила мужа отправить её с детьми подальше от Айзенталя, где в любой момент могла начаться бомбардировка.

— Ты считаешь нормальным, чтобы солдат, защищающий страну, вывозил своих детей за границу? В меня будут тыкать пальцем, называть трусом и лицемером.

— Тогда можно и внутри страны. Просто выпусти нас из этой долины.

Но муж не соглашался, и обида, которую фрау подавляла, вырвалась наружу под действием алкоголя.

— Нет.

— Объясни почему.

— Я уже сказал.

— Ах да, потому что мы семья военного. А ты знаешь? Жена и дети генерал-лейтенанта Ульриха уехали вчера.

— Этот трус…

— Тогда назови трусом и командующего.

— Что?

— Ходят слухи, что командующий тоже скоро эвакуирует жену, дочь и внуков.

Генерал молча помрачнел и раздавил сигару в пепельнице.

— Другие военные делают всё, чтобы спасти своих жен и детей, а ты почему хочешь запереть нас в этой братской могиле?

— Следи за языком.

Он бросил на нас взгляд, напоминая о присутствии гостей, но жена не унималась. Нахмурившись, он встал.

— Пойдем.

— Если ты умрешь здесь, ты получишь медаль и станешь героем, а что достанется нашим бедным детям? Медаль? Какой в этом прок? Какой патриотизм в том, чтобы дети, которые даже не могут сражаться, оказались в ловушке и погибли здесь?!

— Что за истерика перед гостями!

В итоге генерал вывел жену из комнаты. Из-за стены донеслись её крики, перешедшие в рыдания, эхом отозвавшиеся в гостиной.

— Собираешься пить дальше?

— Н-нет.

Йохан потянулся за бокалом, который я безучастно держала в руке. Я не стала сопротивляться и покорно отдала его.

***

Через некоторое время нас вышла проводить только фрау. Пока солдаты грузили в машину припасы, которыми нас щедро одарила семья Хильдебрандт, фрау прощалась с нами, не смея поднять глаз.

— Мне искренне жаль, что вам пришлось стать свидетелями такой сцены.

— Вам не за что извиняться. Я понимаю ваши чувства.

Я утешала её теплыми словами, но в душе у меня был холод. Теперь я поняла, зачем они ищут новых членов в свой клуб. Старые члены разбегаются, как во время отлива. Очевидно, этот отлив начался после последней бомбардировки. Мы, у кого ничего нет, не можем покинуть эту долину смерти, а те, у кого есть всё, тихо сбегают. Было горько осознавать: пока мы медленно умирали от голода, болезней и нищеты, они жили в роскоши и даже устраивали светские рауты. Но я пыталась найти этому оправдание. Может, не от хорошей жизни, а от отчаяния? Может, как деревенские жители продолжают отправлять детей в школу, мечтая об университете, так и элита в бункере пытается сохранить видимость нормальной жизни, чтобы пережить войну? Я пыталась понять их так. Но они не терпели. Они тайком бежали. Я понимаю желание спастись, но разве оно есть только у них? Мое сердце остыло настолько, что я не могла искренне сочувствовать фрау.

— Я тоже понимаю.

Я думала, что Йохан, как и я, произнесет лишь дежурные слова утешения с холодным сердцем.

— На вашем месте я бы уже давно отправил жену и детей подальше отсюда.

— Вы тоже так думаете, учитель?

Фрау наконец подняла глаза и посмотрела на Йохана.

— Да, вы абсолютно правы. Патриотизм солдата — в том, чтобы сражаться, рискуя жизнью. А патриотизм детей — в том, чтобы выжить и стать опорой будущего. Если они погибнут в юном возрасте, стране от этого пользы не будет.

— Верно, учитель! Ох… надо было мне так и сказать ему.

— Если вам понадобится моя помощь, чтобы убедить генерала, обращайтесь в любое время.

Лицо фрау просияло.

— Правда можно? Спасибо вам огромное. Он меня не слушает. Но вас он очень уважает, так что к вашим словам может прислушаться. И если всё получится…

Я думала, это пустые слова. Но Йохан не просто всерьез поддержал её, но и сам предложил помощь. Я не могла понять, зачем он вмешивается в дела чужих людей, живущих куда лучше нас, но…

— Вы двое поедете с нами.

Только когда фрау взяла меня за руки и произнесла эти слова, я поняла истинную причину его поступка.