— Ха-а...

Йохан тяжело вздохнул, опершись рукой о дверной проем, пока я, не зная, что делать, продолжала притворяться плачущей. Что он задумал?

— Послушайте. Вы здесь недавно? С каких это пор жене генерала нужно разрешение на проезд?

— Все верно, господин майор, но нас должны были предупредить заранее. Мы пока не получали уведомления.

Похоже, отсутствие пропуска само по себе не было проблемой, но свободный проезд всё же требовал предварительного согласования.

— Вот же... Неужели этот идиот снова забыл?

Йохан мастерски разыграл раздражение, намекая на оплошность подчиненного, но часовой оказался крепким орешком.

— Скоро уведомление придет. Если я вернусь, а связи всё еще не будет, это станет виной моего помощника. А теперь — открывай.

— Мне правда жаль, но мы можем выпускать только тех, кто есть в списке по предварительному звонку. Если приказ был отдан недавно, может, подождете немного, пока поступит сигнал, или...

— То есть вы предлагаете жене генерала ждать посреди дороги непонятно сколько? Когда её мать при смерти и каждая секунда на счету? Послушайте, ефрейтор. Вы, кажется, совсем не понимаете приоритетов.

— В-виноват...

Йохан наседал на него с уверенностью высокопоставленного офицера, и солдат, впав в замешательство, начал отступать. Но направился он не к баррикадам, а к посту.

— Тогда я сам позвоню в штаб и уточню.

Если он это сделает, нам конец.

В отчаянии я перестала всхлипывать и внезапно окликнула солдата:

— Тебя как зовут?

— Армин Фогель, госпожа.

— Ефрейтор Фогель, у вас что, нет матери? — я придала голосу властности, будто и впрямь была женой генерала, привыкшей понукать людьми.

— ...Конечно, есть.

— И у того, у кого есть мать, хватает совести быть таким черствым? Вам плевать, что чужая мать может умереть, так и не увидев своего ребенка?

— Э-это не так...

— Если из-за вашей проволочки я не успею застать её живой, я лично спрошу с вас за это преступление.

Фрау Хильдебрандт обычно была рассудительна, но стоило делам пойти не по её плану, как она теряла самообладание. Моё нынешнее состояние — нервное, высокомерное — вполне укладывалось в её образ.

Но даже если я играла безупречно, этот солдат мог и не знать лично фрау Хильдебрандт. От этой мысли в глазах потемнело.

Пожалуйста, просто поверь, умоляю.

Я не знала, была ли я способна на такое в прошлом, но сейчас моё сердце, казалось, вот-вот разорвется. Хотелось бросить всё и бежать, но я терпела, представляя, как в спину вонзаются пули, и продолжала нести всё, что приходило в голову.

— Впрочем, незачем ждать. Гётц, открывай эти ворота немедленно. Мне тоже нужно к телефону. Я должна лично сообщить мужу, что некий Армин Фогель посмел меня задержать.

Я старалась звучать величественно, но голос под конец предательски дрогнул. Рука, сжимавшая платок, затряслась сильнее прежнего. Ефрейтор наверняка это видел.

Солдат, ошарашенно смотревший на меня, побледнел, стоило мне упомянуть «мужа». Хоть бы он принял этот страх за дрожь от ярости.

— Хнык, мама...

Почувствовав, что эмоции захлестывают меня, я спрятала лицо в ладонях и громко зарыдала.

— Хы-ы...

Возможно, прикрываясь актерством, я просто поддалась тому бурному потоку чувств, что бушевал внутри. Мне и в самом деле до смерти хотелось плакать.

Мне страшно.

Будто я внезапно очнулась в самом сердце вражеской страны. Всё, что еще утром было привычным, стало чужим; всё безобидное превратилось в угрозу.

Почему это происходит со мной?

Если я умру здесь и сейчас, я так никогда и не узнаю причины. И не только это. Я не знаю даже имени мужчины, которого люблю, а о себе знаю лишь имя. Разве это не то же самое, что расплачиваться за чужие грехи, даже не понимая, кто ты?

— Хы-ы-ы...

Обида и горечь душили меня, слезы не останавливались. Но даже сквозь этот плач остатки разума лихорадочно просчитывали варианты.

Что делать?

Часовых двое. Неужели придется идти на пост, притворяясь, что звоню, убивать их и бежать? Для этого нужно сначала договориться с ним, но как...

— Прошу прощения за свою недальновидность, госпожа. Проезжайте скорее.

Внезапное, смиренное разрешение заставило меня вздрогнуть. Я чуть не перестала плакать от неожиданности, но, к счастью, ефрейтор сразу направился к баррикадам и не видел моего лица.

Преграда, преграждавшая путь, медленно поползла в сторону. Открывая путь к спасению. Я смотрела на это и снова разрыдалась, но на этот раз — от облегчения.

Как только образовалась щель, достаточная для проезда, машина тронулась. Под маской мои губы растянулись в торжествующей улыбке. Эти мгновения, пока мы проезжали мимо застывших в приветствии часовых, стали самыми долгими в моей жизни.

Никто не передумал, никто не окликнул нас. Машина благополучно миновала баррикады. Мы мчались прочь по «долине смерти», и я боролась с глупым желанием оглянуться. Казалось, стоит мне это сделать, и они поймут, что я фальшивка, и обрушат на нас град пуль.

Дорога, окруженная высокими елями, круто повернула. Только когда мы окончательно скрылись из виду, я смогла вдохнуть.

— Хнык...

Вместе с выдохом вырвались остатки сдерживаемых слез. Я думала, что на свободе буду смеяться, но плакала еще сильнее, чем перед лицом смерти.

— Дэйна... — позвал меня мужчина.

Его голос, до этого сухой и холодный, пока он неотрывно следил за дорогой, теперь тоже дрожал, будто был пропитан влагой.

— Простите меня.

Он повторял это снова и снова надломленным, почти захлебывающимся голосом. Но это не приносило утешения. Вся та злость, которой некуда было деться, теперь обратилась против него.

Машина, не сбавляя скорости, проехала еще какое-то расстояние и остановилась посреди глухого леса. Мужчина вышел, открыл заднюю дверь и протянул мне руку.

Нашим планом было ехать как можно дальше, сменить одежду в безлюдном месте, когда бак опустеет наполовину, бросить машину у вокзала и сесть на поезд на север. Я думала, мы остановились именно для этого.

Поэтому, всё еще всхлипывая, я послушно взяла его за руку и вышла, но в ту же секунду он притянул меня к себе. Вспыхнув от гнева, я оттолкнула его и принялась неистово колотить кулаками по его груди.

— Почему! Ну почему?!

Рыдания поглотили мой вопрос. Он попытался обнять меня снова, но после того, как я во второй раз оттолкнула его, больше не прикасался. Просто стоял истуканом, принимая мои удары.

В свете фар его лицо выражало такое отчаяние, будто он испытал бы облегчение, убей я его прямо сейчас. И чем больнее я пыталась сделать ему, тем тяжелее становилось у меня на душе. Поняв бессмысленность этой затеи, я опустила руки.

— Говорите. Почему вы скрывали это от меня?

— Я не хотел причинять тебе боль.

— И вот результат вашего «бережного» отношения?

Я указала на своё лицо — наверняка бледное и испятнанное слезами. Я хотела сказать, что в итоге мне всё равно больно, но он смотрел только на мою левую щеку, где наверняка расплывался синяк, и в его глазах снова промелькнуло желание умереть.

— Мне жаль. Моя вина, что я не убил его раньше. Я искренне раскаиваюсь. Мои жалкие убеждения...

— Я не об этом! Если мне всё равно суждено было узнать, вы должны были сказать мне сами! А не враг в лицо!

Он ничего не отвечал, лишь смотрел на меня полными печали глазами.

— Неужели... вы собирались молчать вечно?