— Послушайте, как всё было на самом деле…

Директор, видя, что Йохан молчит, словно ему неловко, с гордостью взялся объяснять ситуацию.

Конкурс патриотических сочинений, организованный канцлером на прошлой неделе, завершился. Учителя, проводившие первый этап отбора, выбрали лучшие работы учеников и передали их в отдел информации. Там должны были выбрать победителя, но…

— И вот через два дня начальник отдела информации врывается в мой кабинет, разъяренный как бык, и требует немедленно привести ученика, написавшего это сочинение! Я уж было перепугался, думал, мы пропустили что-то крамольное и отправили им.

Оказалось, что сочинение им, наоборот, очень понравилось. Настолько, что они решили не просто наградить автора, а немного отредактировать текст и опубликовать в следующем выпуске правительственного вестника как речь самого канцлера.

— Я думал, парень от радости до потолка прыгать будет — его слова прочтет вся страна! А он стоит, голову опустил, мнется…

И тут ученик признался:

— На самом деле я просто списал пример, который учитель литературы написал на доске.

— Боже мой, такой маленький, а уже воришка, и не побоялся же!

— Ну, я этого воришку отругал и выгнал, а сам вызвал учителя Леннера. Начальник отдела информации еще больше обрадовался! Говорит: раз автор — образованный взрослый человек, его можно нанять спичрайтером для канцлера.

— О боже мой!

— Спичрайтером канцлера?

Жена и невестка директора раскрыли рты от изумления и уставились на Йохана. Я, услышав эту невероятную новость только сейчас, была поражена не меньше и тоже перевела взгляд на мужа. Йохан, который молча готовил завтрак, пока все остальные застыли в оцепенении, наконец сухо произнес:

— Я отказался.

— Но почему?!

— Вот и я о том же!

Директор ударил себя в грудь, сокрушаясь так, словно это он упустил единственный в жизни шанс.

— Канцлер лично выбрал этот текст! Сказал, что ему как раз нужно было что-то, что воспламенит сердца молодежи, а клятва верности родине, звучащая как признание в любви женщине, — это именно то, что нужно!

— Сам канцлер?!

— Он сказал, что цитаты из Писания точны, а интерпретация глубока, и велел немедленно привести к нему автора, способного так писать. А учитель Леннер даже не подумал, взял и отрезал — нет!

Директор снова в отчаянии ударил себя в грудь, а его жена и невестка смотрели на Йохана с полным непониманием. Я-то его понимала. Но от этого сожаление не становилось меньше.

— Прошу вас держать это в секрете.

— Будь я на вашем месте, я бы растрезвонил на всю округу…

Действительно. Мне тоже хотелось похвастаться тем, что Йохана отметил сам канцлер, но у нас была веская причина молчать.

— Скромность и застенчивость тоже могут быть проблемой.

— Дело не в скромности. Если люди решат, что я важная персона, это создаст нам ненужные проблемы. Поэтому прошу молчать.

Нам и так хватало слухов из-за нашей дружбы с генералом Хильдебрандтом.

— Я понимаю, что это… щекотливая тема, но, может… вы могли бы замолвить словечко перед генералом Хильдебрандтом?

Не так давно директор осторожно спросил нас, нельзя ли перевести одного солдата с передовой в тыл. Или хотя бы сюда, в бункер Айзенталя. Он был готов заплатить любую цену. Судя по настойчивости, он хотел спасти своего сына. Директор лучше других знал, как мать Томаса умоляла Йохана стать учителем её сына. Он знал, что мы ужинаем с ними, что Хильдебрандты щедро делятся с нами продуктами и талонами. Поэтому в глазах директора семья Хильдебрандт была готова сделать для Йохана всё, что угодно.

«Если бы…»

Ведь даже на нашу просьбу выпустить нас из долины генерал до сих пор не дал согласия.

— Генерал — человек принципиальный, он не одобрит такую просьбу.

Йохан вежливо отказал, и директор, хоть и был разочарован, больше эту тему не поднимал. Если даже бескорыстный директор пытался использовать Йохана для протекции, что уж говорить о других? Поэтому мы старались не афишировать свои связи с верхушкой бункера. Именно поэтому я хранила дорогие платья, подаренные фрау Хильдебрандт, глубоко в шкафу.

— В такие времена выживают только «важные люди».

Сожаление директора о том, что Йохан упустил шанс стать «важным человеком», было искренним, ведь это касалось и его собственной надежды.

***

После завтрака я покормила кур в заднем дворе и поднялась в нашу спальню. Йохан, переодевавшийся к работе, застегивал манжеты рубашки и просиял, увидев меня. Мы виделись всё утро, так что его радость явно означала, что он хотел что-то сказать. Я закрыла дверь и вопросительно подняла бровь. Он подошел, взял меня за руки и произнес:

— Прости меня.

— За что?

— За то, что использовал письмо к тебе на уроке.

— А…

— Я не думал, что всё так обернется. Мне самому неприятно, а уж каково тебе…

Йохан обнял меня и начал гладить по спине, словно утешая.

— Мне правда очень жаль. Хоть писал я, но эти слова принадлежат тебе, а их украли… Я не относился к своим чувствам легкомысленно, не думал, что можно просто взять и переделать их для кого попало. Ты ведь знаешь, что я искренен?

— Нет.

От моего холодного ответа Йохан замер и с удивлением посмотрел на меня сверху вниз. В любом случае, эти слова изначально предназначались не мне. Это были стихи для мертвой женщины. Так что…

— Я не обиделась.

Я взялась за концы его галстука. Видя, что я сама завязываю ему галстук, он, видимо, убедился, что я не сержусь, и в его глазах снова зажегся свет.

— Спасибо, что простила меня, любимая.

— Тут нечего прощать.

Я терплю даже измену. Йохан, не ведая о моих мыслях, смотрел на меня с обожанием, пока я поправляла узел, а затем прижался губами к моему лбу. Когда его поцелуи спустились со лба на щеку, а затем к губам, я спросила:

— Но почему ты использовал любовное письмо как пример патриотической речи?

Я действительно не злилась. Я просто не понимала.

— Ничего другого в голову не пришло.

— Не приш… Мм…

Йохан прервал мои расспросы поцелуем, сделав ситуацию еще более непонятной. Так я и не смогла спросить.

«Тебе ничего не пришло в голову?»

Этот мужчина мог сочинять стихи на ходу. Он был настолько начитан, что мог часами вести сложные дискуссии с директором на любую тему. И ему нечего было сказать о патриотизме? И почему он решил заменить патриотизм любовью? Да, и то и другое — любовь, но как можно было связать любовь к родине с интимными чувствами? Разве не проще было придумать что-то новое, чем рыться в памяти в поисках подходящего любовного письма?

«Наверное, в тот момент действительно ничего не придумалось».

Я не понимала, но это было не настолько важно, чтобы зацикливаться. Сейчас важнее был мужчина, который, заметив мою отстраненность во время поцелуя, начал целовать меня еще страстнее, требуя внимания.

— Мм…

— Ха-а… Мм…

— Мм-хм…

Отвечая ему, я сама не заметила, как растворилась в поцелуе. Мы забыли обо всем, наши языки сплелись, и мы повалились на кровать.

— Учитель Леннер! Пора ехать!

Крик директора с улицы вернул нас в реальность. Только когда наше тяжелое дыхание стихло, я услышала звук подъезжающего экипажа. Йохан с неохотой оторвался от моих губ и вздохнул.

— Продолжим вечером. До самого конца.

Если бы директор увидел, как этот мужчина, равнодушно упустивший шанс всей жизни, сокрушается из-за недолгой разлуки со мной, он бы снова схватился за сердце.

***

Обещание «продолжить вечером» Йохан сдержать не смог. Время ужина прошло, урок с Томасом давно закончился, а он всё не возвращался. Он не предупреждал, что задержится. Что могло случиться?

«…Неужели раскрылось, что он дезертир?»