От её вида — тронь, и хлынут слёзы — в голове у Ю Сока сделалось бело.
Он никогда не соглашался со старомодным присловьем, что слёзы — женское оружие, но в это мгновение по крайней мере для Ю Сока это и вправду было оружие.
Стоя лицом к лицу с Ю Ын О, что смотрела на него полными слёз глазами, он не мог и шевельнуться. От мысли, что что-то серьёзно неладно, в груди всё выгорало дотла и он не находил себе места.
В чём я провинился?
Кажется, я ранил эту женщину.
Ю Ын О ведь плачет из-за меня.
Я точно натворил какую-то мерзость. Но какую?
Сколько он ни перебирал по крупицам всё, что делал в последние дни, понять не мог — хоть с ума сходи.
Не зная, что сказать, он изводился так, что кровь в жилах сохла, — и тут из глаз Ю Ын О сорвалась слеза. От дорожки, что покатилась по щеке, Ю Сок оледенел.
Незнакомая боль стиснула нутро. Если спросить, велика ли она по силе, — нет, не велика. Просто было тяжко. Но, видно, оттого, что к такому страданию у него не было привычки, он подумал: уж лучше бы его отколотили кулаками. Получить несколько крепких ударов и покончить с этим было ему больше по нраву.
— Ын О. Я… — запинаясь, начал было Ю Сок.
И тут Ю Ын О мягко осела на стол. Ю Сок в испуге тут же подошёл и проверил, что с ней. Она дышала как надо. Похоже, не совладала с хмелем и уронила голову.
С облегчением Ю Сок поднял её на руки. Он и сам был во хмелю и разморен, но не настолько, чтобы не перенести одного человека. Тем более что Ю Ын О — непонятно, ест она вообще или нет — была чересчур лёгкой. До того, что не верилось: в теле такого веса те же кости и те же внутренности, что и у него.
Уложив Ын О на кровать, Ю Сок нарочно позвал прислугу.
— Ю Ын О захмелела, и её, похоже, придётся уложить здесь, так что приготовьте постель в другой комнате. Поработаю и пойду спать туда.
Госпожа Гым, что не находила себе места, глядя на Ын О, спавшую мертвецким сном в постели Ю Сока, открыла рот:
— Вам же будет неудобно, господин директор… Может, я её разбужу и отведу под руку…
— К чему такие крайности, зачем так сурово. Кроватей полно, лягу в другом месте. Вы только приготовьте, госпожа.
— Слушаюсь. Тогда я приготовлю постель в дополнительной спальне рядом с гардеробной — как поработаете, идите отдыхать туда.
— Спасибо.
Ответила она так, но до самого ухода госпожа Гым смотрела на лежащую в постели Ын О с выражением «да можно ли так».
Убедившись, что госпожа Гым вышла, Ю Сок лёг рядом с Ын О.
Постель он велел приготовить, но спать в дополнительной спальне не собирался ни на волос. Просто завёл свидетеля в лице госпожи Гым, чтобы назавтра не пошли толки. Ведь эта женщина хотела скрыть, что они спят в одной постели.
Протянув руку, Ю Сок осторожно стёр следы слёз. От прикосновения к мокрой щеке кончики пальцев заныли. Пусть в слезах и есть соль, но не такой же плотности, чтобы разъедать кожу, — и всё же было именно так.
Ю Ын О, видно, уже уснула и никак не отозвалась. Ю Сок набрался смелости и вытер слёзы в уголках глаз. Когда он ребром пальца провёл по влажным ресницам, убирая влагу, лицо её сделалось безмятежным — будто она и не плакала вовсе.
Это было ему в радость. Лицо без забот.
Ю Сок понял, чего он хочет. Он хотел, чтобы эта женщина жила без единого страдания. Чтобы, как больная в стерильной палате, как цветок в оранжерее, видела только хорошее, красивое и чистое. Под куполом, которым он заслонял бы её от ветра и дождя.
«Ю Сок… а что ты обо мне думаешь?»
«Враньё».
Слова, что Ю Ын О произнесла, прежде чем лишиться сознания, Ю Сок неспешно пережёвывал. Ведь это была единственная подсказка.
Почему ей это было важно и с чего она решила, что мой ответ — враньё? Ю Ын О была уверена. Настолько, что от нахлынувших чувств заплакала.
Раз добрые слова — враньё, значит, Ю Ын О верит, что я оцениваю её дурно.
Почему? Почему она рассудила, что я так о ней думаю?
Разве я когда-нибудь невольно это выказывал?
Честно говоря, когда я впервые навёл о ней справки, бывало, что, глядя лишь на буквы в документе, я её презирал. Смеялся: жизнь, в которой нечем похвастаться.
Мне было обидно, что моя жизнь в руках такой ничтожной женщины, что ради её расположения мне приходится склоняться в три погибели и играть «ыля». Будь она женщиной выдающейся, я бы хоть понял.
Когда же это надменное чувство исчезло? С какого-то момента Ю Сок совершенно перестал так думать.
То, что эта женщина была для меня чем-то вроде камешка на дороге — пни, и ничего не будет, — кажется делом прошлой жизни. Настолько это чувство из прошлого.
А значит, в последнее время она никак не могла ощутить, что я считаю её ничтожной. Раз в душе у меня этого нет, то и повода вести себя так, пусть даже бессознательно, не было.
Тогда, может, прорвалось накопленное в прошлом недовольство? Но и это ни с того ни с сего. Терпела через силу, шла на сближение — и вдруг вот так решила держаться на расстоянии?
От неразрешимой загадки Ю Сок раздражённо провёл рукой по волосам — и резко остановился.
Повод.
Повод, из-за которого эта женщина уверилась, что Ю Сок её презирает.
Доказательство, настолько ясное, что и спутать нельзя.
Не что-то сомнительное вроде слова или поступка, а не оставляющее места для кривотолков — вещественное и неизменное, физическое и объективное доказательство.
В тот миг, когда мысль дошла до этого, в голове Ю Сока панорамой развернулось всё, что было.
«Ю Сок, а ты хорошо пишешь от руки?»
«Вроде бы не сказать, чтобы особо плохо, — а что?»
«Ты ведь, Ю Сок, поручил мне переписывать мемуары оттого, что тебе понравился мой почерк. А вот я твоего почерка, кажется, ни разу не видела».
«Тогда показать?»
«Жизнь. Птицы. Человек. Треугольник».
«Заберёшь с собой?»
«Всё равно ведь оставлю — а ты выбросишь».
Поднявшись с кровати, Ю Сок подошёл к столу и взял ручку. А потом по порядку написал на бумаге те четыре слова, что Ю Ын О просила его написать.
Впившись взглядом в лист, он затем прошёл к книжной полке и осмотрел папки. Расстановка была нарушена. Ю Сок имел привычку расставлять папки не по алфавиту, а по датам, и даты эти держал в голове.
Чувствуя, как учащается сердцебиение, Ю Сок вытащил папки, чей порядок сбился. Некое предчувствие завладело его рассудком. Но, пока он не убедится собственными глазами, остановиться было нельзя.
Он принёс папки на стол и стал раскрывать одну за другой. И в тот миг, когда наконец раскрылся документ со сведениями о Ю Ын О, Ю Сок задержал дыхание.
Третьесортная жизнь.
Когда четыре знака, отпечатанные как клеймо, заполнили ему всё поле зрения, у Ю Сока задрожала рука, точно напали на него самого.
Это был его почерк, отрицать невозможно, но, хватаясь как за соломинку, Ю Сок всё-таки сличил написанные им слова с четырьмя знаками на документе. И пришёл в отчаяние от совпадения, столь явного, что и дурак понял бы: рука одна и та же.
Она, Ю Ын О, это видела.
Как?
Когда?
Мужчина, которому за всю жизнь нечего было бояться и который потому никогда не дрожал, от неведомого прежде потрясения затрясся руками и принялся рыться в памяти. Голова работала плохо, и, потратив больше времени, чем обычно, он всё же с трудом нашёл ответ.
«Я схожу попью водички».
«Я тебе налью».
«Не надо. Я знаю, где что, сама справлюсь».
«Что за вода такая, что ты так долго её пила?»
«Да просто медленно пила… так долго вышло?»
Вот когда. Когда она одна вышла попить воды и вернулась.
Мне ещё показалось странным, что на один стакан воды ушло так много времени, — а она в это время проверяла эту папку.
Уже одного того, что я тайком навёл о ней справки, довольно, чтобы стало мерзко, — а тут ещё и надпись «третьесортная жизнь». Странно было бы, если бы она не отвернулась. Вся любовь, что была, наверняка исчезла без остатка.
Да разве только любовь. Всякая привязанность отпала. Она стала презирать, ненавидеть, гнушаться человека по имени Чжин Ю Сок, у которого снаружи одно, а внутри другое. И… ей было больно.
Ю Ын О, что после ухода из фигурного катания избегает даже разговоров о нём. Как же мучилась женщина с такой хрупкой душой, увидев это, увидев жестокую оценку, которую мужчина, называющий себя её возлюбленным, вывел поверх её жизни, тайком наведя о ней справки? Измерить это было невозможно. И это неизмеримое страдание тотчас стало страданием Ю Сока.
«Ю Сок… а что ты обо мне думаешь?»
Ю Сок оторопело смотрел сверху вниз на собственную прошлую надменность — на то, с какой лёгкостью он выносил приговоры другим.
