Он был под покрывалом, и лица видно не было, но именно поэтому она и уверилась, что это хозяин. Ведь в этом доме под покрывалом ходил только он.
Она рефлекторно распласталась на земле. Тело само собой затряслось.
Она никогда об этом всерьёз не думала, полагала, что довольно исправно делать порученное, — а тут перед ней стояло существо, что ест людей, и, кроме страха, ни одной мысли в голове не осталось.
Моля, чтобы хозяин и сегодня был добрым имуги, что усердствует в подвижничестве, а если что-то пошло не так и он перестал быть добрым имуги — чтобы он хотя бы не был голоден, она ждала, что будет дальше.
Нет, собиралась ждать. Но тело задвигалось само. Она, лежавшая ничком, незаметно для себя выпрямилась и встала.
Что такое? Меня околдовал призрак?
Растерявшись, она поспешила снова упасть ниц, но тело не слушалось.
— Кланяться не нужно.
Тут кёмджон с недовольным лицом прибавил:
— Так велел хозяин. Впредь, увидев его, не кланяйся. Смотреть, как ты копошишься, точно медведка, ему неприятно.
Ей стало любопытно. Голоса хозяина я не слышу вовсе — как же кёмджон передаёт его волю?
Неужто он вливает свои мысли прямо в голову кёмджону? Ну, как оборотни или призраки дают одному человеку слышать то, чего не слышат другие, и так его заманивают.
— И ещё он велит оставить непочтительные мысли.
От замечания кёмджона у неё ёкнуло. Имуги — существо божественное, стало быть, он может видеть и то, что на душе? Надо и в мыслях быть осторожной. Ни за что не думать непочтительного.
Хозяин, на которого она украдкой взглянула, по-прежнему имел облик очень крупного мужчины. Он был статнее любого, кого она видела на базаре.
…А Праздный Постник был примерно такой же?
Он всегда был только на ограде, и она не замечала, а когда он спустился на землю, она с удивлением увидела, как высоко его глаза. Сложение было такое надёжное и внушительное, что впору быть военачальником, — истинно мужское. Такого статного мужчины она за всю жизнь не видела…
Она поспешно замотала головой. Беда была в том, что она чуть что — и вспоминала Праздного Постника. В последнее время это только усилилось.
И к чему думать о мужчине, у которого не то что фамилии — имени не знаешь? Разве он не чужой человек? Чем он отличается от прохожего на улице? Даже лет его не знаю.
При следующей встрече спрошу, сколько ему лет. Пусть он не хочет выдавать ни дома своего, ни звания, но возраст-то может сказать. По нему ведь личности не установишь.
Она как раз на это решилась — а хозяин повернулся к ней спиной и вошёл в главный дом. Она с облегчением прибрала вещи и ушла к себе, в помещение для прислуги.
— Хозяин, кажется, милостив.
— С чего ты взяла?
— Он велел, чтобы ничтожная раба впредь ему не кланялась.
— И только-то?
— А вы знаете, как болят колени всякий раз, когда падаешь ниц на голую землю? Такое чувство, будто от колен ничего не останется. Праздному Постнику падать ниц не приходится, оттого вам и невдомёк.
Она проворчала, что при невезении болят и ладони, — и взгляд мужчины сделался странным.
— Что с вами?
— Неужто ты настолько слаба?
Тон был недоверчивый. Она вспыхнула:
— Не ничтожная раба слаба, а земля настолько тверда.
— Наступишь с силой — так и вдавливается.
— Это земля-то, по которой возят телеги, гружённые тяжестью, и ничего ей не делается?
Сочтя это несусветной чушью, она усмехнулась. Если она вдавливается под ногой человека, то как же по ней скачет конь с седоком.
Видно, не найдя, что возразить, мужчина сделал вид, что не слышит, повертелся и перевёл разговор:
— Хотя да, когда я тебя коснулся, ты и впрямь оказалась слабой.
Она так и подскочила. Услышит кто — не так поймёт, а он говорит это как ни в чём не бывало!
— Вы поддержали меня, когда я чуть не упала, — зачем же так говорить?
— Коснулся — говорю, что коснулся; как же ещё сказать? — с усмешкой спросил в ответ мужчина, что лежал на ограде, подперев одной рукой голову.
Вид у него был такой, будто он нашёл повод её подразнить. Но это уже был перебор.
— Вам что, надо лишить меня всякой надежды на замужество?
— Путь к замужеству?
С лица, что было полно озорства, улыбка исчезла, точно её и не бывало. Она сильнее сжала метлу и сказала:
— И ничтожной рабе когда-нибудь надо будет справить свадьбу.
Верно, придётся идти за того, кого выберет хозяин.
Если хозяин вознесётся раньше, она отойдёт в казну 1 и сможет выйти замуж по своей воле… но всё равно сойдётся с кем-нибудь из рабов того же ведомства или с чьим-нибудь рабом по соседству. Могла бы завести семью и с вольным простолюдином, но по закону «один низкого рода — и дитя низкого рода» 2 сколько-нибудь приличный простолюдин с рабыней и знаться не станет.
1 Соккон (屬公) — переход рабов, оставшихся без хозяина, в казённую собственность.
2 «Ильчхон-чыкчхон» (一賤則賤) — правило Чосона: если один из родителей раб, ребёнок тоже становится рабом.
Как ни поверни, от одной мысли о таком будущем во рту делалось горько, но при этом жизнь рабыни, за которой вдобавок тянется молва, будто её касался чужой мужчина, бывала ещё горше, и потому такой славы ей хотелось избежать во что бы то ни стало.
— Выйдешь за какого-то мужчину, родишь ему детей и станешь жить? Ты?
— Разве не все так живут?
— Да. Все так живут. Однако, слыша это, отчего же… — Глядя на неё потемневшими глазами, мужчина пояснил: — Мне так не по себе… Так что же, ничтожная раба должна всю жизнь вековать в пустой комнате ради настроения Праздного Постника?..
— А сделаешь так?
— Не желаю. С чего бы мне слушаться того, кто и не хозяин мой?
Раб вовсе не обязан был безусловно повиноваться всякому, кто выше его по положению. Раб, по сути, должен слушаться лишь того хозяина, у которого служит.
— А если так велит хозяин — сделаешь? Даже если он прикажет всю жизнь не выходить замуж и не связываться с мужчинами?
— Коли то воля хозяина, надо повиноваться. Как же ничтожная раба посмеет ослушаться хозяина?
Но ведь вы-то не хозяин.
Вложив в это всё, что думала, она непочтительно посмотрела на мужчину снизу вверх. И почему-то на лице мужчины снова была улыбка. Он выглядел довольным.
— Вот как, значит.
Что за пакость он опять задумал? Ей, которой, верно, и предстояло от неё пострадать, стало не по себе. Но, вопреки ожиданиям, мужчина не стал вредничать, а завёл новую речь:
— Расскажи мне побольше о своём хозяине.
— Как же ничтожная раба посмеет говорить о господине своим низким ртом? Я и не знаю ничего, да и рассказывать постороннему о том, кому служишь, — против рабского долга.
— Кто велел тебе злословить? Кто просил сведений на продажу? Довольно и того, что ты сама о хозяине думаешь.
Что я думаю о хозяине? Она ответила без колебаний:
— Мне страшно.
— Отчего?.. Он что, был с тобой суров?
— Не то чтобы, но он ест людей.
Мужчина, что лежал точно возлежащий Будда, разом сел.
— Что за вздор?
— Праздный Постник ведь тоже слышал. Молву, что хозяин — имуги. А имуги, говорят, ест людей. Добрый имуги ест злодеев, а злой требует привести ему деву и съедает её, — как же тут не бояться?
— Что, ты сотворила какое зло?
— По мерке ничтожной рабы — нет, но мерка добра и зла у Неба может быть иной, чем у людей. К тому же он ест дев: случись хозяину, паче чаяния, обратиться в злого имуги, разве не станет ничтожная раба, что рядом, первой добычей?
Выслушав её излияния, мужчина сделал странное лицо.
— Тогда способ только один.
Заинтересовавшись, она прислушалась.
— Ты ведь сама только что сказала, что он ест лишь дев.
Когда она поняла смысл этих слов, произнесённых с игривой улыбкой, её охватило желание изо всех сил ударить мужчину метлой.
Чего только не выдумает.
Он что, считает, что с ничтожной рабой можно так забавляться?
Изнутри поднялось что-то горячее. До того горько было ей от собственной участи, при которой на такое обхождение и слова не скажешь.
Помимо её воли взгляд затуманился. Отчего, когда обидно, текут слёзы? До чего же жалко.
Чтобы не выдать себя, она низко опустила голову.
— Что ты в землю уставилась?
Упорно не замечая голоса сверху, она закусила губу. И у рабыни есть гордость. Ей вовсе не хотелось дарить этому мужчине ещё и удовлетворение от того, что он её раздразнил. Но слёзы, не ведая об этой отчаянной решимости, безжалостно потекли, и остановить их падение она не смогла.
И в тот миг, когда слеза коснулась земли, большая ладонь подхватила её за подбородок. В поле зрения оказался мужчина, всегда донельзя невозмутимый, — с растерянным лицом, не знающий, что делать.