От поведения, которое совершенно выбивалось из ожиданий, у Ын О помутилось в голове.
Надо же, он говорит «между вами двоими». Что и насколько глубоко знает Чжин О, было непонятно и тревожно.
Подумав, не начальник ли Чжин Тхэ Ян ему рассказал, она посмотрела в его сторону — а тот запихал в рот четыре пальца и катал по сторонам глазами, что вот-вот выскочат.
Нет, не он.
Увидев человека, который волновался ещё сильнее, чем она сама, Ын О, наоборот, успокоилась.
— Что может быть между мной и господином директором.
— Ты меня совсем за дурака держишь?
С видом полного изумления Чжин О прибавил:
— С чего бы господину директору ни с того ни с сего звать меня, предлагать вместе поужинать да ещё и потчевать дорогим спиртным? Меня, рядового работника, каких пруд пруди.
От совершенно здравого и разумного хода рассуждений Ын О лишилась дара речи. И это правда тот самый Чжин О, у которого смекалки не найти, даже если искать её на лекарство?
— Мало того, сам господин директор, что для меня как небо, первым зовёт меня хённимом и велит звать его младшим братом — я ведь не зря дожил до своих лет, а? Думаешь, я не пойму? Да ещё и как господин директор на тебя смотрит… В общем, Ын О, у тебя есть склонность потихоньку меня недооценивать.
Начальник Чжин Тхэ Ян смотрел на Ын О с выражением «что же теперь делать». Со стороны решишь, что это его тайну раскрыли. Отпираться дальше, похоже, не имело смысла, и Ын О, бросив возражать, спросила:
— Оппа, по-твоему, я поступаю неправильно?
— Я ведь не всё знаю на сто процентов, так что судить трудно, но раз взялась за дело — надо довести его до конца. Служебное — служебное, личное — личное. Ты же сама говорила, что не ребёнок и выросла.
Она почувствовала, что попали в точку. Как Чжин О и указал, служебное — служебное, а личное — личное, и бросать переписывание только оттого, что не хочется видеть Ю Сока, поступком правильным не выглядело.
— И ещё: в работе избегать — плохая привычка. Уж лучше столкнуться лоб в лоб; если бояться и уходить от этого, ничего не решишь.
То, что говорил Чжин О, было расхожей прописной истиной, которую она за жизнь слышала не раз. Но теперь это отчего-то дошло до сердца.
Так оно и было. Она боялась. Оттого что боялась, и не могла прямо спросить у Ю Сока: «Я видела папку. С какой стати ты навёл обо мне справки и написал такое?» Оттого что не знала, что вылетит у Ю Сока изо рта. Оттого что боялась рухнуть, если услышит ответ, которого не вынесет.
С горечью Ын О оглянулась на то, что вчера натворила. И вдруг поняла.
— Так, значит, оппа, ты вчера перед господином директором нарочно?..
«Я тревожился, а раз вы, господин директор, так хорошо о ней отзываетесь, у меня отлегло от сердца. Она, кажется, подумывала бросить работу, и я решил, что что-то не так, — но, слава богу».
«Ей, похоже, казалось, что работа не по её силам, и это её тяготило… Но раз вы, господин директор, говорите, что она справляется, выходит, она напрасно прибеднялась. Ха-ха».
«Что? Об этом она не говорила… А? У тебя запястье забинтовано? Ты поранилась?»
«Почему не сказала? О таком надо говорить сразу же! Когда ты успела? Ещё когда мы виделись только что, всё было в порядке».
«Что? И при этом ты в саду одна таскала стул? Меня бы позвала!»
Неужели все те перлы, от которых хотелось зажать ему рот, были рассчитанными репликами?
Он нарочно завёл речь о том, что я хочу бросить работу, и намеренно сообщил Ю Соку, что запястье у меня цело? А не по недогадливости не отличил, что говорить можно, а что нельзя?
— Ясное дело, тактика. Ын О, ты хоть и сестра моя, но, честное слово… беда с тобой — смекалки никакой. Может, оттого, что мало ещё поработала среди людей.
Дожить до того, чтобы услышать от Ю Чжин О, что у меня нет смекалки. Ын О была потрясена.
Выходит, Чжин О — высшего разряда, а я низшего? Если посмотреть, как всё оборачивается, вроде бы так и есть, но верилось с трудом. Поднялось даже некоторое чувство, будто её предали.
— Оппа, разве не должен брат, если сестра соврала, подумать: «наверное, у неё была причина», — и встать на её сторону? Не помог, так хоть бы не выдавал, что я солгала!
— Оппа на стороне того, кто платит деньги.
Да что несёт этот человек, в самом деле?
Из-за зарплаты бросить родную кровь и встать на сторону начальства?
— А богатый зять — так и вовсе полное «добро пожаловать».
От великого замысла Чжин О, что открылся ей столь нежданно, Ын О пришла в ужас.
Какая ещё свадьба? Тот, кто должен дать ток, ещё и не думает, а он уже вовсю пьёт кимчи-бульон [1].
[1] корейская пословица о том, кто заранее радуется тому, что ему вовсе не обещано: кимчи-бульоном запивают рисовые лепёшки-токи, чтобы не подавиться.
— С чьего это позволения? Оппа, ты с ума сошёл?
— Станем одной семьёй — и всю жизнь вместе с древностями из хранилища… у-хе-хе.
Столкнувшись с Чжин О, что в одиночку расправлял крылья воображения и мрачновато посмеивался, Ын О утратила волю к бою.
То-то я думала, откуда в нём взялось желание, которое ему совсем не идёт, — а всё, оказывается, из-за древностей.
Дойдя до этого, она усомнилась даже в искренности прежних советов. Не ради ли древностей, а вовсе не ради неё, он призывал не уклоняться, а столкнуться с Ю Соком лоб в лоб?
— Э-э…
Начальник Чжин Тхэ Ян, что случайно угодил в перепалку брата и сестры и притих, тихонько подал голос:
— Можно ли мне слушать ваш разговор…
Ын О, что на минуту забыла о существовании начальника Чжин Тхэ Яна, спохватилась. Чжин О, видно, тоже: он в испуге обернулся к нему и стал оправдываться:
— Начальник Чжин. Это сейчас была шутка. Вы же понимаете?
— Да пусть и не шутка — это дело хённима Ю Сока, ему и решать. Мне-то что.
Почесав в затылке, начальник Чжин Тхэ Ян прибавил:
— В общем, я с хённимом в целом согласен. Что такого в этой жизни? Иди напрямик, а не выйдет — так и ладно. Смело вперёд. У хённима Ю Сока характер, конечно, поганый, но человек он разумный, так что договориться с ним можно.
От оборота «характер поганый», что не выпадал даже тогда, когда он исподволь принимал сторону Ю Сока, Ын О стало любопытно. Какой же у Ю Сока характер, что все как один так о нём говорят?
— Разве при плохом характере не советуют расстаться?
— Да нет, это… «поганый характер» — это не обязательно в дурном смысле… Сердечности в нём нет, но каких-то изъянов как в человеке у него не имеется. Своё дело делает хорошо; говорит правильные вещи, пусть и неприятным образом, но, если разобраться, вещи-то правильные; норов у него есть, но без причины, когда его не трогают, он норова не показывает… как бы сказать — вроде того, как «играет погано» бывает высшей похвалой. В смысле «выдающийся».
Не поняв, Ын О переспросила:
— А почему «играет погано» — это высшая похвала?
— Так это в основном говорит тот, кто в игре проиграл и взбесился, победителю… Понимается это как «вы такой, что мне вас не одолеть, сколько ни барахтайся». Вот и когда я говорю, что у хённима Ю Сока поганый характер, понимайте это просто как высшую похвалу: безупречный, выдающийся.
С растерянным лицом начальник Чжин Тхэ Ян договорил объяснение.
Не пойму, насколько этому можно верить. То ли это цветистое красноречие торговца, что сбывает залежалый товар, то ли правда.
Расставшись с обоими мужчинами и вернувшись к себе, Ын О посмотрела на раскрытый на полу чемодан.
Она достала его, чтобы собрать вещи, но, выслушав от других, что поступает, кажется, неправильно, заколебалась. Возразить на то, что служебное — служебное, а личное — личное, она при всём желании не могла.
Может, я слишком поддалась чувствам и поспешила?
Вспомнились и слышанные когда-то слова: настроение не должно превращаться в манеру поведения.
У Ын О настроение стало манерой поведения. Оттого она и бросила дело, начатое с подписанием договора. Осознав это, она устыдилась.
Но Ын О уже сказала, что бросает переписывание, а Ю Сок это принял. Не смешно ли теперь идти на попятную? Уплати она хоть неустойку, на душе было бы легче, но Ю Сок не взял и этого.
Не зная, как быть, Ын О так и стояла, глядя на чемодан.
* * *
Сидеть у себя, не идя в главный дом, куда она наведывалась каждый вечер, было непривычно.
Ын О отсчитала дни и поняла, что не виделась с Ю Соком уже пятый день. Незаметно прошло целых пять суток.
Всё это время Ын О так и не сложила раскрытый чемодан, но и вещей в него не сложила. Просто думала одними «если бы».
Она бессмысленно смотрела с кровати на чемодан — символ собственной нерешительности, — когда зазвонил телефон. Ын О рефлекторно взглянула на экран и застыла.
— Звать тебя я не стану, но ведь прийти к тебе самому — моя воля, разве нет? Подойди к окну.
Как заворожённая, Ын О пошла к окну. За окном стоял Ю Сок.
Всё было каким-то ненастоящим, и она просто стояла и смотрела, но тут Ю Сок сделал знак: открой окно. Ын О всё-таки открыла. И в открывшуюся щель тут же просунулась рука. С квадратной коробочкой-кубиком в пальцах.
От знакомого вида, много раз виденного в кино и по телевизору, сердце ёкнуло, но Ын О отмахнулась от догадки, приняла футляр и открыла его. Внутри лежало кольцо.
Протянув ей свою руку, Ю Сок сказал:
— Надень. Оно моё.
А потом легонько качнул точно таким же футляром, что был в другой руке. Мол, а вот это твоё.
— К слову, это кольцо для предложения.
