Экстра 32
На следующее утро Ирен разбудил аппетитный запах.
От запаха еды, который она слышала каждое утро, Ирен поднялась и, протирая глаза, сама того не замечая, пробормотала:
— Микаэль?
По привычке окликнув его по имени, она от незнакомой обстановки вскоре опомнилась.
— Ах, точно. Микаэль же спал снаружи…
Ей вспомнилось, как вчера вечером он, даже когда она протянула плед, не обернулся.
Судя по его нраву, он, казалось, ни шагу не сделает в дом.
Чавка, что ли?
Но Чавка вечно только ел и сам ничего не готовил. Так что и духовкой воспользоваться не мог…
Недоумевая, Ирен открыла дверь.
И первое, что бросилось ей в глаза, — стол, заставленный едой.
Я что, вернулась в дом у моря?
Стол ломился от аппетитных блюд — того и гляди ножки подломятся.
То были и кушанья, которые Микаэль обычно ей готовил.
Ошеломлённая Ирен лишь хлопала глазами, но, услышав звук со стороны кухни, тут же бросилась туда и крикнула:
— Микаэль? Вы там?
И тогда державший в руках кастрюлю, полную сливочного рагу, Микаэль посмотрел на неё.
Стоило их взглядам встретиться, как он резко отвернулся, отступил на несколько шагов и поздоровался:
— Доброе утро, ба… рышня Ирен.
— Доброе…
Поняв, что память его по-прежнему в прошлом, Ирен уныло опустила плечи.
Но вскоре воспряла духом.
Микаэль, который ещё вчера вёл себя так, будто в доме помрёт, сейчас был внутри, да ещё и наготовил еды.
— Микаэль, неужели к вам хоть немного вернулась память?
Иначе с чего бы ему такое делать.
На вопрос Ирен Микаэль покачал головой и сухо сказал:
— Вы ведь сказали, что носите дитя. Я просто вспомнил, что вы вчера весь день толком не ели.
Так оно и было. Ведь из-за Микаэля она весь день была сама не своя.
Он, обойдя стол по дуге, чтобы не коснуться Ирен, поставил посередине кастрюлю со сливочным рагу и отодвинул для неё стул — садитесь, мол, сюда.
Когда Ирен села, он отошёл и встал поодаль.
— А вы разве не поедите вместе?
— Я зашёл лишь ненадолго — ради вашей трапезы… К тому же есть, сидя лицом к лицу с особой противоположного пола… такое…
Что такого в том, чтобы поесть вместе. Но Микаэль, словно это было чем-то ужасно постыдным, залился краской и отступил ещё на шаг.
Того и гляди снова выйдет из дома.
Чувствуя, что заговори она ещё — и он точно уйдёт, Ирен поблагодарила его и взяла вилку.
И правда, если подумать, толком она ничего не ела.
Может, оттого аппетитный запах поджаренного хлеба и вид вкусных блюд с запозданием отозвались жестоким голодом.
Торопливо отправив еду в рот и прожевав, она ощутила всё тот же, как всегда, превосходный вкус.
И заработала руками не помня себя.
Тем временем Чавка потихоньку выполз из-под стола и хотел было съесть салат с краешка, но под пристальным взглядом Микаэля вынужден был уползти обратно.
Микаэль рассеянно смотрел, как ест Ирен.
На самом деле он никогда толком не готовил.
В храме он всегда ел то, что подавали в храме, а выходя за его пределы на зачистку подземелий, перебивался припасённым сухим пайком или утолял голод едой, что приносили из деревень, которым он помог.
Изредка, когда приходилось ночевать под открытым небом, он по необходимости готовил, но это было разве что бросить что-то в кипяток — не готовка, в общем.
Так что готовить по-настоящему он явно не умел.
Но стоило ему вспомнить, что спавшая в комнате Ирен весь день толком не ела, как тело само пришло в движение.
В тот миг ни Бог, ни молитвы не приходили ему на ум.
Лишь одна мысль — что, когда Ирен встанет, ей нужна нормальная еда.
И, сам не заметив как, он уже стряпал и пёк хлеб.
С мастерством, что поразило его самого.
Неужели… я и впрямь жил вместе с Ирен?
На самом деле Микаэль ещё не до конца верил её словам.
Оно и понятно — какая женитьба. Чтобы он сплетался телом с женщиной.
Поистине немыслимое дело.
Он поклялся перед Богом всю жизнь хранить чистоту.
И всегда был уверен, что никто на свете не сможет поколебать его обета.
И на то были основания: даже перед монстрами, владевшими силой соблазна, он ни разу не дрогнул.
Недаром и другие святые рыцари не могли скрыть восхищения его непоколебимостью.
И не только монстры. Люди тоже соблазняли его всевозможными золотом и драгоценностями, а ещё телами, которыми кичились как чувственными, и прекрасной наружностью.
Но ни разу Микаэль не ощутил к ним ни малейшего влечения.
Тянутся ведь к тому, чего жаждут, — а к тому, чего он отродясь не желал, душа его лежать не могла.
Так почему же…
Микаэль как зачарованный смотрел, как Ирен, дуя на сваренное им рагу — фу-фу, — отправляет в рот ложку.
Странная женщина. Всего-то ест с аппетитом, а он от одного этого зрелища ощущает ни с чем не сравнимое умиротворение.
К тому же ещё вчера, глядя на её спящую, он подумал, что она на редкость красива.
А теперь, видя, как она вот так сидит и движется прямо перед ним, как он ни старался отвести взгляд, глаза сами собой следовали за ней.
А когда она, откусив сделанный им сэндвич, округлила глаза от вкуса и светло улыбнулась, Микаэль вдруг поймал себя на том, что и сам вот-вот улыбнётся ей в ответ.
Нет, опомнись!
Он резко мотнул головой.
Так нельзя. С детства живя в храме, он ни от чего не дрогнул.
Что эта женщина такого сделала, чтобы от одного того, как она ест да улыбается, у него так трепетало сердце?
Но как он ни пытался себя обуздать, взгляд его, точно по инстинкту, следовал за Ирен.
А потом он снова заметил щупальце, подбиравшееся к тарелке с салатом, и сверкнул глазами.
Незаметно закончившая трапезу Ирен прибрала вокруг себя и сказала Микаэлю:
— И сегодня очень вкусно. Спасибо вам, как всегда, Микаэль.
От слова «всегда» в самой глубине груди что-то затрепетало, отозвавшись дрожью.
Точно он весь день ждал этих слов.
Микаэль слегка прикусил губу и совладал с дрогнувшим сознанием.
— Благодарить вовсе не обязательно…
Ответив так, он принялся искать своему поступку разумное оправдание.
Почему? С какой стати он готовил еду этой женщине?
И тут Микаэль вспомнил строку из Писания, которую читал тысячи, десятки тысяч раз.
— В Писании сказано: к тому, кто носит дитя, не подноси меча, будь то даже враг. Всякая жизнь рождается на этой земле как благословение, и…
* * *
Пока Микаэль в доме прибирал со стола, Ирен, сидя на том самом бревне, где он сидел вчера, рассеянно смотрела на озеро и бормотала:
— Так вот почему… люди и говорили, что он — словно живое Писание…
На том, что Микаэль вдруг принялся декламировать отрывок из Писания, дело не кончилось.
И после того он сыпал всевозможными цитатами — и вид его напомнил ей жреца из детства, что нудно тянул долгие молитвы.
— Как ни крути, а Владыка — злюка!
Пока Ирен бормотала, из-за камня высунулось щупальце Чавки.
Видно, он крепко надулся оттого, что из-за грозных взглядов Микаэля так и не выпросил ни кусочка салата.
Ирен погладила всхлипывающего Чавку, утешая его.
И тут вдруг ей вспомнилось былое.
Те времена, когда она жила в лживом мире, созданном лишь ради неё, начисто забыв о Микаэле.
Что же чувствовал Микаэль, исчезая?
Пройдёт несколько дней — и память Микаэля вернётся.
Зная это, Ирен всё равно не раз огорчалась.
Она и не знала, что встречать Микаэля, который её не узнаёт, окажется так тяжело.
А ведь Микаэль, напротив, начисто стёр само своё существование и создал для неё мир, в котором она его не помнила.
Как же, должно быть, болело его сердце, когда он это готовил.
Рядом с приунывшим Чавкой и сама Ирен снова приуныла.
И тут она вдруг придумала один способ.
* * *
Спустя недолгое время.
— Вы говорите, что вам нужна моя рука?
Микаэль с подозрением во взгляде смотрел на Ирен, что сидела за столом, протянув ему одну руку.
— Да.
Ирен уверенно кивнула.
— Думаю, это поможет вашей памяти вернуться чуть быстрее.
Она думала, он отстранится — что, мол, за уловки; но неожиданно Микаэль покорно сел напротив.
— Хорошо.
— Ничего, если я возьму вас за руку?
— Постараюсь потерпеть... Но только ненадолго.
— Хорошо.
Она думала, уговорить его будет крайне трудно, но он согласился неожиданно легко, и лицо Ирен просветлело.
Ирен взяла протянутую руку Микаэля. А затем, проскользнув между его пальцев, крепко переплела их со своими.
— !..
Микаэль, думавший, что она просто возьмёт его за руку, вздрогнул от неожиданности, когда её пальцы медленно скользнули меж его.
И в тот миг, когда он подумал, не отнять ли руку…
— Хн!
От внезапно хлынувшей в него силы он задержал дыхание.
Липкое и сладкое ощущение, какого он отродясь не испытывал, поднималось вверх по его руке.
