Особая экстра 2. Часть 3
В доме, где расселись обе семьи, вмиг стало людно и шумно.
— Как услышала, что вы едете в Великий храм, сразу подумала: вот удача. А раз теперь отправимся все вместе — так и вовсе весело!
Сказав это, Рейна искоса глянула на свою дочь Руби.
— Да и Руби, глядишь, поменьше будет скучать.
Руби надула губы и демонстративно отвернулась. Глядя на дочь, Рейна покачала головой и шепнула Ирен:
— Вы тоже готовьтесь, Ирен. Переходный возраст у детей — это что-то жуткое.
Должно быть, Руби это услышала. Она резко вскочила и объявила Ханиэль и Рамиэлю:
— Ску-ко-та. Я, пожалуй, пойду к себе.
Нарочно надавив на слово «скукота», Руби ушла наверх, а Ханиэль и Рамиэль посмотрели на Ирен — можно ли, мол, пойти за ней.
Стоило Ирен кивнуть, как близнецы молнией сорвались с мест и умчались за Руби на второй этаж. Кан, виляя хвостом, потрусил следом.
Вскоре сверху донёсся весёлый детский смех. Правда, судя по тому, что лай Кана звучал как-то уж больно жалобно, вроде мольбы о спасении, троица тискала бедного щенка, не особо спрашивая его согласия.
— Похоже, они неплохо ладят?
— Руби ведь любит близнецов. Но не обольщайтесь. Она вот так, а через миг уже вспылит. Хорошо бы, пока идём вместе, она с ними ладила…
Рейна тяжко, со всей тревогой, вздохнула. А судя по тому, что рядом вздыхал и Феликс, забота эта и впрямь была глубокой.
Руби — единственное дитя этих двоих. В младенчестве она была до того беспокойной, что Ирен с Микаэлем, бывало, из последних сил пытались её убаюкать.
Потом ещё несколько лет она часто болела, изводя Рейну и Феликса, но, к счастью, чем старше становилась, тем крепче делалось её здоровье.
Правда, никто не думал, что взамен она станет изводить их с другого боку.
Чем крепче становилось тело, тем колючее делался нрав, а теперь она, чуть что, запирается у себя в комнате и не выходит.
— И всё же хорошо, что в эту поездку она согласилась поехать. Видно, Великий храм ей очень уж любопытен.
На слова Рейны Феликс добавил:
— Храм-то храмом, но ещё сильнее ей хочется попасть в крепость. В последнее время она с головой ушла в чтение хроник эпохи подземелий.
На эти слова остальные невесело усмехнулись.
Восхищение Руби нетрудно было понять. Особенно теперь, когда почти всё исчезло, — до чего же диковинными должны казаться рассказы о всевозможных артефактах.
— Беда началась после того, как мы рассказали ей, что были рыцарем и очистительницей. Сперва она растерялась — что, мол, это значит, — а потом вдруг залилась краской и как вспылит: почему, дескать, вы говорите мне об этом только теперь!
Рейна и Феликс, ожидавшие, что дочь обрадуется, совсем растерялись.
— Рассердилась, говорите?
— Да-а. Кричала сквозь слёзы, что мы её всё это время обманывали… Правда, детская душа — то поймёшь её, то нет.
Рейна, полагавшая, что Руби будет ими гордиться, только руками разводила.
— Кстати, а Ханиэль и Рамиэль… они знают?
— Ну…
Ирен посмотрела на Микаэля. На его лице читалось такое же затруднение, как и у неё.
В прошлый раз, когда они наведывались в Великий храм, дети были ещё совсем малы, да и сами родители пребывали в раздумьях, — а потому ничего толком им не рассказывали.
Да и дети восприняли это просто как поездку в диковинное место и ни о чём больше не расспрашивали.
Но на этот раз так уже не выйдет — и оттого они ломали голову, до какой черты стоит открыться.
— Мы рассказали только то, что я был рыцарем, — ответил Микаэль с озабоченным лицом.
С малых лет у Ханиэль загорались глаза, стоило ей увидеть меч. На всякий случай он попробовал её поучить — и она очень быстро освоила фехтование, сделала его своим. Даже в таком юном возрасте она, чтобы владеть мечом свободнее, сама, без всякого приказа, бралась за упражнения.
Дошло до того, что Микаэль даже велел Чавке останавливать Ханиэль, если та на рассвете тайком возьмётся за меч. Он боялся, как бы дочь, тренируясь в одиночку, не поранилась.
Тем утром, разбуженный шумом, он увидел, как Чавка, обмотавшись вокруг Ханиэль, вопит:
— Нельзя же!
А Рука оценки рядом торопливо прятала упавший меч.
В конце концов пыл Ханиэль взял над Микаэлем верх. Хотя, по правде, он сдался, когда дочь со слезами на глазах повисла на нём, всхлипывая: «Папа, мне что, нельзя брать меч?»
Так уж вышло, что Микаэлю поневоле пришлось признаться, что он был рыцарем.
— Вот только про то, что я был святым рыцарем, я умолчал.
Иначе Рамиэль, тут же оказавшись рядом, непременно засыпал бы вопросами: «Святой рыцарь ведь не может покидать храм — почему же вы здесь? И жениться ему нельзя. Как же вы тогда женились на маме?»
Если уж одно то, что он был святым рыцарем, поднимет переполох, — что начнётся, когда они узнают, что он был командиром ордена святых рыцарей?
А если они решат, что Великий храм он покинул из-за Ирен…
Так оно, положим, и было, но не по годам щепетильный Рамиэль, чего доброго, счёл бы родителей, сошедших с праведного пути, недостойными.
Сам Микаэль был человеком насквозь испорченным, так что подобные взгляды в свой адрес снёс бы легко, — но каково будет, если дети сочтут недостойной свою мать?
От одной этой мысли кулаки Микаэля сжались.
Он был для детей бесконечно нежным и снисходительным отцом, но там, где дело касалось Ирен, не терпел ни малейшей непочтительности.
— С Верховной жрицей я уже сговорился. Скажем так: я был рыцарем, что жил при Великом храме, но ушёл, не приняв положенного посвящения. Хорошо бы вы мне подыграли.
— Это-то нетрудно… но не тяжело ли будет обманывать и дальше? Оставим даже святое рыцарство — надо ведь подумать и о внешности детей. Пока вы рядом, артефакт притупляет людям восприятие, но когда Ханиэль и Рамиэль вырастут и заживут сами по себе, скрывать правду станет непросто. Разве, глядя на них, не вспомнят сэра Микаэля? — обеспокоенно проговорил Феликс.
Пусть в прошлом он видел их часто, но красота Ирен и Микаэля по-прежнему была такова, что стоило чуть отвлечься — и уже засматриваешься, будто в оцепенении.
С этим Рейна была согласна как никто, а потому не только не ревновала, но и сама, сидя рядом с Феликсом, глядела на Ирен и Микаэля ещё более восторженными глазами.
Беда была в том, что близнецы унаследовали эту внешность в точности.
Дети этих двоих не могли быть заурядными — это ясно, — и всё же оба были поразительно хороши собой.
И так красивы, а вырастут — так и вовсе загляденье.
Загвоздка в том, что артефактов, что путают восприятие окружающих, много быть не может.
А значит, рано или поздно им придётся жить среди людей с открытыми, настоящими лицами.
И тогда лишь вопрос времени, когда кто-нибудь, увидев детей — вылитых родителей, — догадается, кто их отец и мать.
— Так и есть. Вечно ничего не утаишь. И всё же я хочу, чтобы всю правду они узнали не раньше, чем станут взрослыми.
Стоило Микаэлю ответить, как сверху снова донёсся звонкий детский смех.
Дети, не ведавшие, какие заботы гложут родителей, просто радовались давней встрече друг с другом.
На следующий день компания, что держала путь к Великому храму, пополнилась — теперь с ними были и Рейна с Феликсом, и Руби.
Рейна и её родные ничего не знали ни о возрождении, ни о Владыке демонов, ни о монстрах, а потому Чавка и Рука оценки условились теперь оставаться в Демоническом мире и являться, только когда позовёт Микаэль.
Так две семьи и один щенок двинулись к Великому храму.
Всю дорогу дети только веселились. Родители, поначалу напряжённые, тоже, впервые за долгое время оказавшись вместе, вспоминали былое.
Делиться они могли лишь воспоминаниями этой, нынешней жизни, где подземелья уже исчезли, — но и этого было довольно для радости.
Так, прошагав ещё несколько дней, когда наконец стало прибывать паломников, что направлялись к Великому храму, обе семьи в постоялом дворе, где остановились, услышали неожиданную весть.
— Врата рая, говорите? Не подземелье?
