Особая экстра. Часть 8
Оттого что Ирен и Микаэль, ничего не понимая, замялись, глаза детей покраснели ещё сильнее.
А оттого, что мама с папой не понимали, отчего они такие, обида взяла их, похоже, ещё пуще, и в глазах стояли слёзы.
А потом, стоило слезам сорваться, дети разом закричали:
— Папа, ты же был командором ордена!
— Почему ты нам не сказал?!
На эти слова Ирен и Микаэль не нашлись что ответить.
Когда-нибудь они собирались рассказать.
Просто дети были ещё малы и могли ненароком кому-нибудь проболтаться, — вот они и ждали своего часа.
Но думали, что, узнав правду, дети хоть и удивятся, а всё же обрадуются. И вот на тебе — рыдают, точно их обидели?
Может, тут какое недоразумение, подумалось им, но, вслушавшись в слова детей, поняли: и не в этом дело.
— Но отчего же вы плачете? Вам не нравится, что папа был командором ордена?
В конце концов Ирен всё же спросила. И от этого вопроса дети разревелись ещё громче.
Сколько Ирен ни утешала, они всё не унимались и рыдали в голос, навзрыд, — так что даже жрецы, встревожившись, заглянули узнать, не стряслось ли чего.
Ей вдруг вспомнились слова Рейны. Мол, и Руби, когда ей сказали, что отец был рыцарем, обиженно допытывалась, отчего ей говорят об этом только теперь. Кто бы знал, что ей самой доведётся пережить то же самое.
* * *
К утру глаза детей опухли, как у карасей. Да и лицо Ирен, что всю ночь промучилась, их утешая, тоже отекло.
За завтраком дети ели молча.
Обычно они трещали без умолку, аж в ушах звенело. Как правило, они безостановочно тараторили и о том, что вчера не успели досказать, и о том, что за ночь приснилось.
К тому же вчера всякого нашумело, так что завтрак по справедливости должен был выйти ещё более шумным, чем всегда, — но сейчас стояла такая тишина, что даже дыхание казалось громким.
Глядя на детей, что ковыряли хлеб, Ирен сказала:
— Так и не расскажете, отчего вы вчера так плакали?
— …
На слова Ирен дети замерли. А потом украдкой покосились на Микаэля.
Поняв, что дети робеют перед ним, Ирен тоже посмотрела на мужа и сказала взглядом:
Выйдите пока.
Микаэль был из тех, кто исполнит любое слово Ирен. Он тут же уловил её мысль и поднялся.
— А ведь я, помнится, уговорился встретиться с Верховной жрицей. Схожу-ка я к ней.
Микаэль торопливо встал и вышел из комнаты.
Стоило ему выйти, как дети чуть заметно перевели дух. И от этого у Ирен защемило сердце. И оттого, что дети всю ночь плакали и мучились, и оттого, что Микаэлю пришлось уйти, спасаясь от них.
Ханиэль и Рамиэль по-настоящему любили Микаэля. Что дети любят отца — дело обычное, но тут это доходило до крайности.
Дошло до того, что Ирен как-то спросила у Чавки: «А у монстров, часом, нет ли склонности слепо боготворить родителей?»
Чавка ответил:
У монстров и понятия-то нет никаких «мам» и «пап». Я, если честно, и сейчас этого не понимаю.
Так что стало ясно: дело не в скверне.
И вот дети, что чтили отца как небо и доверяли ему безоговорочно, теперь, стоило Микаэлю выйти, вздохнули с облегчением.
— Ну что ж, папа вышел — теперь-то вы оба расскажете маме, отчего так рассердились?
— …
На вопрос Ирен дети переглянулись и стали тыкать друг друга локтями в бок. Мол, ты говори.
Обнадёженная уже тем, что рассказать они всё же настроены, Ирен терпеливо ждала, когда дети заговорят.
Спустя долгое время Ханиэль и Рамиэль пошептались между собой и даже сыграли в камень-ножницы-бумагу, чтобы решить, кому говорить. Проиграл Рамиэль.
— Мы почему рассердились-то…
В отличие от бойкой Ханиэль, вечно занятой беготнёй, Рамиэль больше любил книги и изъяснялся куда складнее. И надо же — этот самый Рамиэль долго шевелил губами, силясь совладать с чувствами.
— Это потому, что папа не сказал нам, что был святым рыцарем.
— Хм. Мама не очень понимает, отчего вы из-за этого так сердитесь. Ты можешь объяснить?
— Ну… если бы папа был святым рыцарем, мы бы тоже похвастались. Сказали бы, что наш папа не плохой человек…
— Постой. Кто это назвал папу плохим человеком?
— Да.
— Кто?
Как ни старалась она сохранять спокойствие, Ирен почувствовала, что голос её слегка повысился. Какой это наглец посмел?
— Эдгар.
— Эдгар? Сын старосты?
Ирен разжала стиснутый кулак. Не воевать же ей с ребёнком, ровесником её детей.
— А чего это Эдгар? Наверняка ведь была причина.
— Это потому, что он проиграл мне на мечах!
В разговор вдруг влезла Ханиэль. Видно, вспомнив ту историю, она надула губы, не в силах скрыть возмущения.
— Эдгар мне заявил, что учился фехтованию у настоящего рыцаря в большом городе и теперь-то уж меня одолеет. Ну мы и сразились снова, а я взяла да и подставила ему подножку — свалила и победила. А Эдгар давай кричать, что так только разбойники делают, а настоящий мечник на такую подлость не пойдёт!
Видно, она тогда здорово разозлилась — голос Ханиэль задрожал.
— Ну, тут уж я решила показать ему, что такое настоящая подлость, отложила меч и отделала его кулаками.
— Вот оно как.
И впрямь, за такую дочь можно было не бояться, что её где-нибудь поколотят.
Тут в разговор снова вклинился Рамиэль.
— А после этого Эдгар давай всем рассказывать, что наш папа, дескать, вор. И потому, мол, и прячется в доме на утёсе.
— А раз Эдгар так говорил, то и другие дети зашептались — а вдруг и правда вор? И будто он у них тайком яблоки таскал.
Вот это, пожалуй, дело рук Чавки, но с этим она разберётся после.
— И вот… папа хоть и не вор, но живёт вместе с монстром, которого все ненавидят… и мы подумали, что, может, он и правда плохой человек, как люди говорят…
— А спросить у папы мы тоже не могли…
Оба снова захлюпали носами. И только теперь Ирен поняла, отчего дети так отозвались на весть о том, что Микаэль был командором ордена святых рыцарей.
Дети решили любить своих родителей, какими бы те ни были.
Пусть родители, может, и плохие люди, как о них говорят, — но они те, кто их любит, и те, кого любят они, самые дорогие для них люди.
Оттого-то дети и терпели, когда над ними насмехались. Быть может, это тянулось дольше, чем предполагала Ирен.
Обидно было, но они изо всех сил сдерживались, а папа, оказывается, великий человек. Тот, на кого все смотрят с благоговением. Так за что же мы всё это время терпели?
…Вот так они, верно, и подумали.
Раздумывая, как их утешить, Ирен притянула обоих детей к себе.
Дети, которым теперь исполнилось десять, изрядно подросли и уже не помещались в объятиях разом, как прежде, но всё же ещё умещались у Ирен на груди.
— Сильно обидно было?
— Да.
— Понимаю. Каково это — слушать дурные слова и терпеть; вам, верно, было очень горько.
От этих сочувственных слов Ирен дети ещё глубже уткнулись ей в грудь.
И тут Рамиэль спросил:
— А скажи, мама. Почему святого рыцаря отлучают, если он женится?
Этот вопрос когда-нибудь да должен был настигнуть её в жизни. Правда, что настигнет прямо сейчас, она не ждала. Ирен с тоской во взгляде посмотрела на дверь.
Микаэль! На помощь!
* * *
Микаэль брёл, понурившись. Голоса детей, кричавших, что папа противный, всё звенели у него в ушах. И их лица, что отворачивались от него.
Вырастая, дети рано или поздно вступают в столкновение с родителями. Он читал об этом в книгах и видел на примере соседей, так что знал это хорошо.
Но знать умом и испытать на себе — совсем не одно и то же.
Микаэль посмотрел на Кана, что увязался за ним.
Кан не был настоящим щенком. Существо, приведённое из Демонического мира, — ни монстр, ни зверь. И при этом обладающее плотью, а ещё — скверной.
Оттого с тех пор, как они вошли в Великий храм, Кан двигался куда меньше обычного.
— Досталось тебе, бедняге.
— Ску-у-ул…
Когда Кан заскулил, будто поддакивая, Микаэль взял его на руки. От Микаэля едва заметно повеяло скверной, и морда Кана приняла такое выражение, будто ему полегчало.
Микаэль зашёл в ближайшую пустую комнату, сел со щенком на руках и, обращаясь в пустоту, произнёс:
— Теперь можешь выходить.
Едва он это сказал, как в углу воздух будто треснул, и оттуда выползло абрикосового цвета щупальце.
— Фу, ненавижу Великий храм. Фу. …А? А? Это что такое? Почему это я стал дождевым червяком?!
