Экстра 47
Ирен принялась вспоминать, чем они с Микаэлем занимались весь минувший месяц.
По правде, их повседневная жизнь мало чем отличалась от прежней.
Хотя он и говорил, что потерял память, едва войдя в дом, Микаэль сказал, что неплохо бы для начала немного прибраться.
А затем, лишь на миг вздрогнув при виде Руки оценки, тут же принялся хлопотать, как раньше.
— К счастью, всё, что связано с этим домом, я понемногу вспоминаю.
Говоря так, он умело накрыл на стол.
— Как бы ни обстояли мои дела, вам нельзя перенапрягаться. Так что, прошу, отдыхайте спокойно.
Как и прежде, всю уборку, стирку и прочие домашние дела он делал один.
Стоило Ирен хоть чуть пошевелиться, как он в ужасе твердил, что сейчас ей нужен полный покой, и обращался с ней, точно с фарфоровой куклой.
Беда была в том, что это продолжалось до самой ночи.
Конечно, из-за всё увеличивавшегося живота они не предавались близости так неистово, как прежде.
Поначалу Ирен думала, что это и к лучшему, но вскоре поняла, что ошиблась.
— Ах, ах, а-ах!
Беременность обострила и без того высокую чувствительность Ирен.
При каждом прикосновении рук Микаэля стон вырывался у неё сам собой.
— Всё хорошо. Сегодня я не буду вводить.
Видно, он думал, что так его слова прозвучат не столь неловко.
Но как ни чинно он говорил, действия его рук свидетельствовали об обратном.
Сперва Микаэль гладил её по щеке и ласкал плечо, а затем его руки двигались к более сокровенным местам.
Когда он всей ладонью стискивал её тяжело налившуюся грудь, Ирен приходилось сглатывать стон от накатывающей боли.
Поначалу он двигал рукой очень осторожно, словно боялся причинить боль ребёнку.
Но уже от одного этого из налившейся груди Ирен начинало струиться молоко.
Недоумевая, как у неё может так течь молоко, когда дети ещё не родились, Ирен тянулась за лежавшим в изголовье полотенцем, но Микаэль поспешно перехватывал её запястье.
А затем, уложив её поудобнее на кровать, с обиженным видом смотрел на Ирен и говорил:
— Я же сказал — не тревожьтесь и лейте сколько угодно.
Сказав так, он жадно припадал губами к её груди.
И, словно не желая упустить ни капли, сосал и сосал.
Глядя, как он прожорливо впивается в её грудь, словно человек, несколько дней не пивший ни глотка воды, Ирен снова охватывала неловкость.
Но Микаэль придерживал ладонью её лицо, когда она пыталась отвернуться, и во что бы то ни стало заставлял смотреть на себя.
Будто говоря: смотри же, кто этот прожорливый и низкий тип, который сейчас сосёт твою грудь.
Он ни за что не отрывал рта, пока молоко Ирен не переставало течь.
Боль, которую Ирен ощущала поначалу, постепенно сменялась странным наслаждением и изводила её.
После того как Микаэль вдоволь напивался её молока, Ирен совершенно обессиливала.
— Как и обещал, вводить я не стал, так что сегодня вы сможете уснуть спокойно.
Глядя на Микаэля, который со светлой улыбкой держался горделиво, будто и впрямь сегодня не поддался похоти, Ирен едва сдерживала рвавшиеся наружу слова: «Да лучше уж введите!»
Вот только, слишком измученная, она даже этого не могла выговорить и проваливалась в забытьё.
После этого Микаэль действительно не входил в неё, но во всём остальном вёл себя ещё извращённее.
То он, твердя, что от прикосновений память возвращается, целыми днями обнимал её нагишом, то, хоть и не был псом, облизывал её тело с ног до головы.
Особенно в те дни, когда он не отрывал рта от её лона, он в одиночку кончал по нескольку раз, и Ирен бывало так тяжело, что и пальцем шевельнуть не могла.
Дошло до того, что на следующий день Ирен сама предложила ему другой способ.
— Может, сегодня я просто сделаю вам рукой?
Микаэль и этому очень обрадовался: Ирен обычно нечасто такое делала.
Решив, что уж лучше пусть кончит Микаэль, чем она сама, Ирен старалась изо всех сил, двигая рукой.
Беда была в том, что в итоге она снова оказывалась прижата к его липкому телу…
Не то чтобы мне это было противно… да нет! Сейчас не в этом дело!
Вспоминая минувшие ночи, Ирен резко мотнула головой.
Узнав, что он на самом деле уже полностью вернул память, Ирен разозлилась не только потому, что он, прикрываясь этим, вёл себя ещё распутнее.
— Я… я ведь так тревожилась…
По нескольку раз в день её накрывала волна тревоги.
Что делать, если он так и не вернёт память до конца жизни?
Сейчас он остаётся рядом из чувства долга. Но что, если так ничего и не вспомнит?
А если, даже когда родятся дети, он не примет их как своих?
А если когда-нибудь скажет, что хочет вернуться в храм?
От таких мыслей перед ней вставал прежний Микаэль — тот, каким она увидела его впервые.
Микаэль с холодным лицом, не проявлявший ни капли мирской привязанности и шедший лишь по пути к Богу.
Потому-то, пока Микаэль прибирался и хлопотал по дому, Ирен с тревогой в сердце лишь рассеянно смотрела на море.
Конечно, при Микаэле она всегда следила за выражением лица, чтобы ничем себя не выдать.
А я ведь так тревожилась…
А всё это было ложью.
Когда все прежние тревоги оказались напрасными, Ирен охватил гнев.
— Х-хнк…
К горлу подкатил ком, а по щекам покатились крупные слёзы.
Обида, горечь — и при этом облегчение: сложные, противоречивые чувства бушевали у неё в груди.
Всхлипывания становились всё громче.
Тук-тук.
Видно, он это услышал. За дверью послышались беспокойные шаги, и вскоре Микаэль постучал.
— Ирен, можно войти?
— …
Ирен не ответила.
Это был всё тот же голос, который она всегда любила. Но именно сейчас слышать его не хотелось.
— Ирен.
Когда ответа не последовало, голос прозвучал снова — ещё тревожнее.
Затем дверь осторожно, со скрипом приоткрылась.
В приоткрывшейся щели показалось лицо Микаэля; он не находил себе места от вины и тревоги.
До чего же красивое лицо, как ни взгляни.
Ирен взяла одну из лежавших рядом подушек. Неосознанно выбрав самую маленькую и мягкую, она что было сил швырнула её в Микаэля.
Но из-за размытого слезами зрения и обессиленной руки подушка не то что не долетела — едва скатилась к ногам Микаэля.
— Уходите.
— Ирен…
— Я и правда не желаю вас видеть.
В этот миг это были искренние слова.
Ирен, всхлипывая, заговорила:
— Я, я ведь так… а вы и не знаете, как я тревожилась… вам весело со мной играться? А я вся извелась, х-хнк…
Стоило вспомнить дни, полные тревоги, как снова хлынули слёзы.
Микаэль двинулся было к ней, но, увидев, как Ирен хватает ещё одну подушку, словно предупреждая не подходить, застыл на месте и опустил голову.
На этот раз подушка угодила прямо в него, хотя, конечно, нисколько не причинила боли.
— Уходите! Видеть не хочу!
В конце концов Ирен закричала на всё так же неподвижно стоявшего Микаэля:
— Хорошо. Только, прошу…
Микаэль, собравшийся сказать «перестаньте плакать», видно, и сам понял, до чего нагло это прозвучало бы.
И всё же он не уходил.
Он мялся у двери и всё смотрел на Ирен.
Его взгляд был полон мольбы, словно у человека, который долго её не видел.
— Сказано же — уходите!
Но сейчас даже от такого взгляда в ней вскипал гнев.
Поиздевался! Обманул!
Думает, достаточно посмотреть с тоской — и всё?
Когда Ирен снова готова была разрыдаться, Микаэль наконец опустил голову и вышел.
Глядя, как его фигура исчезает за закрывающейся дверью, Ирен вдруг заметила, что одет он на удивление убого.
Но тут же отбросила эту мысль. Какое ей дело, в каком он виде?
Пока Ирен, схватив ещё одну подушку из сложенных рядом, всхлипывала…
— Влады-чица-а…
Из-за подушек, ёрзая, выполз Чавка.
Решив, что он, наверное, пришёл её утешить, Ирен хотела было велеть Чавке тоже уйти, но тут заметила, что вид у него совсем плачевный.
— Что с тобой?..
— Да что-о уж… лучше я водички попью-у…
Чавка еле живым голосом протянул щупальце и опустил его кончик в стоявший на столе кувшин с водой.
Глоть. Глоть.
Послышалось жадное бульканье, а затем выползшее из кувшина щупальце — хрусть! — сжевало лежавший рядом апельсин прямо с кожурой.
Глядя на Чавку, который ел ещё жаднее обычного, Ирен спросила всё ещё дрожавшим после слёз голосом:
— Чем же ты занимался, что так измучился?
— Как это чем.
Чавка ответил так, будто это и без того было ясно.
— Я же с Владыкой по Демоническому миру мотался, пока тот артефакт снова набирал силу… Так, дай-ка посчитаю.
Чавка на миг замолчал, что-то подсчитывая.
— Мы с Владыкой по людскому счёту провели в Демоническом мире лет сорок.
