Онлайн чтение книги Тебе, кто называл меня блудницей Dear you who called me a prostitute
1 - 145

144

— Беги!

— Стоять! Не смей!

— Хватайте Флону! По приказу короля!

— Принесите её в жертву богу Солнца!

Несмотря на приближавшиеся сумерки, солнечные лучи обжигали кожу. То была коварная проделка светила — белая ночь. И множество людей гнались за ней. С мечами, с факелами, с верёвками — все, как один, преследовали её с яростью голодных чудищ.

Отойдите. Уйдите. Оставьте меня!

Обожжённое тело горело огнём. Бежать, прижимая тяжёлый живот, становилось нестерпимо трудно.

Тяжёлый живот? Роэллия с недоумением посмотрела на себя. Круглый выступающий живот казался ей чужим. Да и мелькавший перед глазами пейзаж был незнаком.

…Где я? Кто я? Это сон? 

Но всё вокруг ощущалось слишком живым, слишком реальным.

— Вон она! Хватайте её!

Пламя, впившееся в край плаща, тянулось за ней огненным хвостом. Солнечный свет, жаждущий сжечь даже тень собственного брата, внушал омерзение.

Проклятый Адеморс!

Выжав из себя последние силы, она погасила огонь на магическом плаще, скрывавшем её присутствие, как лунная тень. Но ткань уже наполовину сгорела.

Алчное Солнце и Гарго, разжигавший вражду между братьями, — всё вызывало в ней ненависть. Они не могли обуздать собственную похоть, а винили её — называли распутным цветком, соблазняющим их. Три унизительных пальца, тычущие в неё, и три лживых языка, не видящих, что грязь застилает им глаза.

От всего этого её тошнило.

Ради чего… ради таких существ я жертвовала собой? Почему отвернулась от матери, делилась зерном, распускала цветы, дарила плоды?

Горькая злоба переходила в самоиронию и самобичевание. И когда едкая горечь подступила к горлу, дитя в утробе внезапно толкнулось, будто говоря: «Я же с тобой».

Ах… мой ребёнок…

Утирая слёзы, она рванула в высокие заросли кукурузы, надеясь скрыться, — и этим себя погубила. Люди с факелами подожгли поле.

— А-а-а-а!

Огонь был повсюду. Бежать было некуда. И когда она поняла, что сейчас её настигнут и обесчестят, — падающая звезда разорвала край горизонта, рухнув прямо перед ней.

— Я их задержу. Беги, Флона.

Он был весь в крови.

Чтобы защитить её, он отдал ей свой плащ, пронзил копьём солнечную тень, чтобы задержать погоню, и, едва держась на ногах, примчался сюда. Он был изранен.

— Стеллиос!

— Всё хорошо. Всё будет хорошо. Мы ещё встретимся. Я обязательно вернусь за тобой.

Он стоял спиной к ней, лицом — к бушующему огню, который пожирал сухое поле. Она не видела его лица.

Покажи его мне. Хотя бы раз. Твои прекрасные, чистые синие глаза, которые я люблю. Дай мне уверенность, что ты выживешь. Прошу…

Понимая, что теряет время, она всё же вцепилась в край его одежды и умоляла. Потому что если не сейчас — она больше не увидит его. Хотела хоть раз запечатлеть его черты.

Он медленно повернулся. Пол-лица было не узнать — ожоги и стекающая кровь исказили его до неузнаваемости. Но ради неё он улыбался.

— Иди. И живи, пока я не вернусь. Справишься?

У него были глаза холодного оттенка, которые каждый раз, когда смотрели на неё, светились тёплым светом. И улыбка синего сияния — до боли прекрасная, так любимая ею.

— …Да. Я буду ждать.

Ответ Флоны наложился на душу Роэллии, как две совпавшие тени. Глаза мужчины в видении слились с глазами Хьюго, смотревшего на неё.

Я буду ждать. Пока ты не придёшь. В этот раз точно…

В этот раз… в этот…

Голос видения отдалялся. А боль, наоборот, становилась всё ближе. Сердце разрывалось — грудь пронзило такое острое чувство, что из уст Роэллии вырвался пронзительный крик.

— А-а-а!!!

— Роэллия!

Голос, звавший её с отчаянной тревогой, ударил в сознание. Она, хватая ртом воздух, распахнула глаза и в ужасе огляделась.

— Бежать… надо бежать. Люди… нет, огонь… а-а!

— Всё уже хорошо. Всё хорошо, Роэллия. Тише…

— Нет! Н-нет, не хорошо… Д… Дитрих… он всё ещё там…

Прошлая боль и настоящая реальность спутались в чудовищный клубок. Её бил озноб, тело сковывали судороги, но она всё равно упиралась, пытаясь ползти. Холодный пот капал на тёмную землю. Она не понимала — бежать или возвращаться. Нужно было спасаться, но ноги не слушались. Надо было вернуться во дворец, но там её ждала смерть.

Я же обещала жить. Обещала выжить и ждать тебя…

От резкой вспышки боли тело затряслось ещё сильнее. И чем яростнее были судороги, тем ощутимее вздрагивала земля под ними. Из почвы пробивалась зелень, камни крошились, сочные листья мгновенно высыхали и скручивались. Всё отзывалось на бурлящую в ней силу Флоны.

Больно… помогите… спасите… избавьте от жара… пожалуйста…

В тот миг, когда пальцы вслепую метались по воздуху, крупная жёсткая рука перехватила её ладонь. И в тот же миг между пересохших губ проник прохладный, сладковатый вдох.

Язык, мягко раздвинув её губы, принёс с собой сладкую божественную силу. Роэллия, как птенец, принимающий пищу из клюва матери, жадно глотала её. Она не могла мыслить. Ею двигало только чистое желание выжить.

Ещё… ещё… ещё…

Чем сильнее она прижималась языком, тем быстрее отступала боль. Чем шире раскрывала рот, тем больше силы вливалось в неё. Мужчина отчаянно обнимал её за шею, пахнущую ветром, требовательно прижимал ближе. От этой безысходной жажды, от того, как она всем телом приникала к нему, из губ Хьюго, отдававшего ей всю свою силу, вырвался сдавленный стон.

— Роэллия…

Сначала он сдерживал себя, стараясь лишь передать ей силу, но вскоре уже не мог терпеть. Схватив её сухие щёки, он начал жадно целовать, втягивать, ласкать этот маленький горячий язык.

Хьюго понимал: она делает это не потому, что узнаёт его. Но остановиться не мог — слишком велика была жажда, которую он испытывал к Роэллии. Фраза «я скучал» была слишком ничтожна, чтобы описать его чувства. Даже «я тосковал» не вмещала этот огромный, болезненный ком в груди. Ему нужно было слово куда более первобытное, инстинктивное.

Я боюсь. Вот оно.

Он строил из себя спокойного, но боялся всего: что не сможет вернуться к ней; что не сумеет защитить её, как обещал; что его сил окажется мало; что снова потеряет её. С этим чудовищным ужасом на плечах он бросился против Солнца, игнорируя боль, рвавшую тело, и мчался, пока не нашёл её. Даже её сопротивление не сломило его. Потому что в глубине её глаз застыла крошечная, едва уловимая нотка нерешительности — и она держала его крепче любого обещания.

Он прошёл весь этот ад, чтобы снова заключить Роэллию в объятия.

Как же этот миг может быть не сладким? Как не таять от ощущений этих губ, о которых я мечтал?

Хьюго целовал её так, будто делился плотью и душой, выливая в неё всю свою силу. И даже если бы она высосала его божественную энергию до самого дна, он, наверное, только улыбнулся бы в блаженстве. Метка Адеморса жгла затылок, но он не обращал на неё ни малейшего внимания. Он только глубже прижимал к себе тонкое тело, без остановки гладил иссохшие щёки.

В тусклых, помутневших от боли светло-зелёных глазах постепенно прояснилось сознание. И в тот миг, когда она узнала мужчину, который держал её и целовал, Роэллия побледнела, оттолкнула его обеими руками и закричала:

— Не подходи! Убирайся!