В полумраке комнаты Янь Бои сидел у стола с ничего не выражающим лицом и холодным взглядом смотрел на сидящего напротив Янь Цзиньцю:
— В свой первый же день у власти наш новый император не забыл заглянуть, чтобы посмеяться надо мной?
Лоб Янь Бои невыносимо горел. Час назад там появилось клеймо — иероглиф «узник».
— Мы издали указ о милости: все твои наложницы, не родившие детей, могут уйти по собственному желанию, — неспешно произнес Янь Цзиньцю. — Сейчас они собирают вещи. Не желаешь с ними попрощаться?
— Эти пустышки только и ищут выгоду, забывая о долге. К чему прощания? — холодно усмехнулся Янь Бои. — Разве от женщин есть какой-то толк, кроме как рожать детей?
Уголок брови Янь Цзиньцю едва заметно дрогнул. Вспомнив, что они с Сивань не виделись уже два дня, он потерял всякое желание смотреть на жалкий вид Янь Бои:
— В том, что ты докатился до такого, винить некого, кроме тебя самого.
Он поднялся и направился к выходу, не желая больше удостаивать собеседника и взглядом.
— А сам-то чем лучше? Человек, поднявший руку на мужа собственной сестры, не имеет права судить других, — презрительно фыркнул Янь Бои. — А твоя ванфэй… Небось совсем голову потеряла от твоей мнимой нежности и глубоких чувств. Она и понятия не имеет, какая омерзительная натура скрывается под этой красивой оболочкой.
Услышав это, Янь Цзиньцю бросил на него мимолетный взгляд, неопределенно усмехнулся и ушел, больше не оборачиваясь. Дверь медленно закрылась, и без того тускло освещенная комната мгновенно погрузилась в кромешную тьму. Янь Бои поднял голову, осторожно дотронулся до горящего лба и в ярости смахнул со стола дешевый фарфоровый сервиз, разбив его вдребезги.
Центральные ворота княжеской усадьбы Сянь распахнулись настежь. Дорогу расчищала императорская гвардия, улицы окропили чистой водой. Выезжал сам повелитель, и всем посторонним надлежало освободить путь. Такая грандиозная процессия была устроена лишь ради того, чтобы новый монарх мог лично сопроводить императрицу во дворец. Изначально некоторые старые сановники противились этому, но кто бы мог подумать, что император заявит перед всеми гражданскими и военными чинами:
— Госпожа Хуа — наша законная супруга. Раз мы связали наши судьбы, то не расстанемся никогда. В народе муж и жена любят и поддерживают друг друга. И хотя мы — Сын Неба, мы ничем не отличаемся от обычных людей и желаем лишь одного: дожить с супругой до седых волос и никогда не разлучаться.
Сановники потеряли дар речи. Да и что тут скажешь? Император сам того желает. Разве могут они, подданные, требовать, чтобы владыка не проявлял уважения к императрице и набирал наложниц? Звучало бы это, мягко говоря, неподобающе. К тому же, правитель только-только взошел на престол. Кто в здравом уме захочет навлекать на себя его гнев? Ну и ладно! Раз уж величественный монарх готов склонить голову, чтобы лично встретить свою женщину, зачем им лезть не в свое дело? Пусть лучше тихонько стоят в сторонке и смотрят.
— Ваше Величество, император лично прибыл, чтобы сопроводить вас во дворец!
На лице всегда сдержанной Бай Ся промелькнула радость. Она вошла в комнату, взглянула на роскошно одетую Хуа Сивань и осторожно поправила заколку-фэнчай в ее волосах.
— Должно быть, он уже подходит ко вторым вратам.
Хуа Сивань тоже не ожидала, что Янь Цзиньцю прибудет лично. На мгновение замерев, она мягко улыбнулась и, опираясь на руку Бай Ся, неторопливо поднялась:
— Идем.
Раз уж другой человек прошел девяносто девять шагов ей навстречу, она не настолько ленива, чтобы не сделать последний. В этой жизни нужно быть осмотрительным, но и смелости должно хватать.
— Ваше Величество?
Му Тун с недоумением посмотрел на правителя, не понимая, почему тот, миновав вторые врата, решил сойти с императорского паланкина. Но стоило евнуху произнести это, как он осознал свою оплошность. Поспешно закрыв рот, он поклонился и отступил на шаг. Остальные, видя, что даже управляющий Му, много лет служивший императору, не смеет проронить ни слова, затаили дыхание. Они молча следовали за своим господином, наблюдая, как он шаг за шагом направляется к внутреннему двору.
Когда Янь Цзиньцю только сошел с носилок, его шаг был размеренным и спокойным. Но чем ближе он подходил к внутренним дверям, тем шире становился его шаг. Возможно, другие этого и не заметили, но Му Тун прекрасно видел выражение лица императора. Евнух резко поднял голову и, увидев стоявшую у входа императрицу, вдруг все понял. Вот она, причина, заставившая государя отбросить привычную невозмутимость и поддаться нетерпению.
Женщине, стоявшей у внутренних дверей, было всего восемнадцать лет. Ее красота лишала дара речи, но больше всего притягивала нежная улыбка на губах. Этой улыбки было достаточно, чтобы любой мужчина, на которого падал ее взгляд, потерял голову.
Янь Цзиньцю не ожидал, что Хуа Сивань выйдет встречать его. При виде безмятежной улыбки на ее лице он на мгновение опешил, а затем его сердце затопила невыразимая радость. Сделав пару быстрых шагов, он схватил Хуа Сивань за руку, не дав ей поклониться. Неотрывно глядя ей в глаза, Янь Цзиньцю произнес:
— Я приехал, чтобы забрать тебя во дворец.
Хуа Сивань подняла голову и, встретившись с ним взглядом, едва заметно улыбнулась. Их глаза встретились. Они не произнесли ни слова, но слова были и не нужны.
— Пойдем.
Глядя на свою ладонь, крепко зажатую в руке Янь Цзиньцю, Хуа Сивань позволила ему вести себя к главным воротам усадьбы. От внутреннего двора до главных ворот было неблизко, но Янь Цзиньцю, держа супругу за руку, не стал садиться в паланкин. Они неспешно пересекли арочный мост над прудом с лотосами, прошли по извилистым галереям, украшенным изысканной резьбой, миновали одни ворота за другими... Со стороны они казались обычными влюбленными на весенней прогулке, а не императором и императрицей.
По мере приближения к выходу Янь Цзиньцю посмотрел на распахнутые настежь ворота и остановился:
— Я говорил, что больше не позволю никому тебя обижать. С сегодняшнего дня тебе больше не придется ни перед кем преклонять колени.
Хуа Сивань посмотрела на свою руку, которую он всё так же не отпускал, и второй ладонью мягко накрыла его запястье:
— Я помню все твои слова.
Глядя на ее изящные черты, Янь Цзиньцю открыто рассмеялся:
— Неважно, помнишь ты или нет. Я буду твердо помнить их за тебя.
Сказав это, он, не дожидаясь ответа, вывел ее за ворота и на глазах у всех посадил в свой экипаж. У сопровождавших процессию чиновников Министерства ритуалов нервно дрогнули веки. Но ни один из них не осмелился выйти вперед и заявить, что совместная поездка монаршей четы нарушает правила.
Вчера мастера из Министерства общественных работ, Министерства ритуалов и Ведомства дворцовых дел трудились всю ночь напролет, чтобы создать эту императорскую колесницу «Дракон и феникс несут благополучие». А все потому, что правитель изрек: муж и жена — это гармония Инь и Ян, и во время совместных поездок между ними не должно быть ни высших, ни низших, ни «твоего», ни «моего». Император — это дракон, а императрица — феникс. Отныне и впредь для их совместных выездов будет достаточно одного экипажа на двоих.
Раз государь не против ехать в одной повозке с супругой, им, подданным, не следовало лишний раз открывать рот. Но то, что императрица сядет в паланкин с драконами, всё же немного расходилось с этикетом. А поскольку повелитель настаивал на совместной поездке, чиновникам пришлось выкручиваться. Раз уж Его Величество заявил, что они с супругой — единое целое, то проще всего было наспех смастерить экипаж с изображением дракона и феникса. И монаршим чувствам угодили, и правила не нарушили. Значит, и претензий ни у кого не возникнет.
Отношения между государем и его женой были теплыми. Императрица происходила из знатной аристократической семьи; и род ее отца, и род деда по материнской линии поколениями верно служили трону. Никто не опасался, что эта женщина окажется демоницей, способной погубить государство. Все были довольны. Единственной ложкой дегтя оставалось лишь то, что император и императрица были еще молоды, в браке состояли менее двух лет и пока не обзавелись наследниками. Впрочем, в их возрасте рождение детей вряд ли станет проблемой.
Пять дней спустя Янь Цзиньцю официально взошел на престол, сменив девиз правления на Шэнкунь. Когда двадцатисемидневный срок строгого траура истек, помимо традиционных указов о награждениях и назначениях, он прямо перед всем двором огласил поразительное устное повеление:
— В заднем дворце будет жить лишь одна женщина — госпожа Хуа.
Многие сановники вслух превозносили верность и благородство правителя, но втайне тяжело вздыхали. Император был еще слишком молод. Как бы ему в будущем не пришлось публично краснеть за свои опрометчивые слова. Какой бы прекрасной ни была императрица Хуа, однажды красота увянет. А много ли на свете мужчин, не падких на женскую прелесть? В юности многие супруги любят друг друга без памяти. Но к средним годам пылкие чувства часто превращаются в унылое молчание. Тогда былая страсть кажется юношеской глупостью, а клятвы — сиюминутным порывом. Что же он будет делать тогда?
Три месяца спустя император Шэнкунь провел грандиозную церемонию возведения в ранг императрицы. Он не только позволил всем чиновникам и знатным дамам преклонить колени перед своей супругой, но и лично вручил ей золотую табличку, золотую печать и золотой реестр, подтверждающие ее высочайший статус.
— С сегодняшнего дня мы рука об руку будем жить в глубинах этого дворца. Я никогда не предам тебя.
Янь Цзиньцю стоял на высоких нефритовых ступенях. Взирая на распростертых внизу подданных, он повернул голову к стоящей рядом Хуа Сивань и проговорил:
— Я давно понял, что тебе не по душе жизнь в императорской семье. Но теперь ты уже никогда не сможешь просто так покинуть это место. Прости меня.
— Разве ты не говорил, что наш союз предначертан Небесами? — с легкой улыбкой отозвалась Хуа Сивань. — В конце концов, это не ты отнял меня силой, и не я со слезами умоляла выдать меня за тебя. Ты не можешь подарить мне беззаботную и свободную жизнь, но ты уже сделал все возможное, чтобы оградить меня от лишних тревог. Этого более чем достаточно.
Она подняла взгляд на безоблачное небо и умиротворенно улыбнулась:
— Наверное, такова судьба. Небесам было угодно, чтобы мы встретились. Это и есть наша участь.
Она не верила ни обещаниям, ни клятвам, но верила в себя. Даже самая извилистая дорога когда-нибудь заканчивается. И до самого последнего вздоха никто не знает, сколько радостей и горестей уготовано ему на жизненном пути. Возможно, она не так уж безоговорочно верила мужским клятвам, но и не собиралась из-за собственных сомнений отвергать его искренние чувства. В конце концов, это всего лишь одна жизнь. Она готова рискнуть — и может себе это позволить.
— Перед тем, как дочь из рода Лу выходит замуж, мать своими руками вручает ей шкатулку. Внутри лежат восемь драгоценных украшений, поэтому женщины рода Лу называют это «Убором из восьми сокровищ».
Хуа Сивань взяла с подноса изящную шкатулку из сандалового дерева и вложила её в ладонь Янь Цзиньцю.
— Восемь сокровищ из золота и серебра, по четыре для мужа и жены. Это означает готовность вместе преодолевать любые невзгоды и никогда не разлучаться.
Янь Цзиньцю открыл сандаловую шкатулку. Внутри лежали нефритовая подвеска «Единение сердец», кольцо лучника с иероглифом «Счастье», шпилька для волос с узором благовещих облаков и изысканный нефритовый венец. Он резко вскинул голову и посмотрел на Хуа Сивань. В ее сияющих глазах читалась нежность, а лицо озаряла ослепительная улыбка.