1 - 189
В тело У Джу, погружённого в светло-зелёную жидкость, было вставлено несколько трубок. А Хён очень хорошо знала, что это такое. Их использовали в экспериментах. Точнее говоря, с их помощью что-то «изымали» из тела подопытного.
«Но почему — У Джу? Почему в теле У Джу? За что нашего У Джу?»
Осевшая было на пол А Хён, нащупывая руками опору, попыталась подняться. Но силы не слушались, и тело завалилось вперёд. Рухнув наземь, она сдавленно застонала и судорожно сжала кулаки.
— За что? — крепко зажмурившись, спросила саму себя А Хён.
— За что, У Джу, за что?
Но на самом деле причину она уже знала.
Ведь У Джу был подопытным с антителами. Не с такими половинчатыми, как у неё самой, а с антителами, способными полностью вернуть зараженного в человека…
«Нет, нет. И всё же».
«Почему?»
«За что, ну за что?»
— Нуна!
Голос У Джу эхом отдавался, будто наваждение.
— Нуна, нуна, нуна. Смотри-ка. Это, кажется, и есть тот цветок, что я видел в книжке. Ну совсем как чудо. Тронешь — а из него сыплется пыльца!
— Нуна, а это что?
— Нуна, а как этим пользоваться?
Когда они впервые сбежали из лаборатории, У Джу, видя мир вокруг, радовался, восхищался и был счастлив.
— Нуна, мне сейчас так хорошо!
Воспоминание до сих пор было живо.
— Что хорошего, спрашиваешь? Хорошо, что вот так выбрались наружу! Да ещё и вместе с нуной!
У Джу, что, обнимая А Хён, застенчиво улыбался.
— Мне лучше всего, когда я вместе с нуной.
У Джу, что, утыкаясь в неё лицом, ёрзал и жался.
— Мы ведь и дальше будем так жить вместе, да? Теперь не надо возвращаться туда обратно, правда?
У Джу, что, отгоняя внезапно нахлынувшую тревогу, льнул к А Хён.
— Мы теперь сможем быть счастливы, да?
А Хён, ударяя кулаком по земле, закричала. Из-за перехваченного дыхания вырывались лишь сдавленные всхлипы. В глазах потемнело. Она не могла прийти в себя.
На самом деле она, возможно, уже допускала, что У Джу мог погибнуть.
И даже готовилась к мысли, что жизнь У Джу, быть может, уже покинула эту землю.
И всё же, как бы то ни было…
— Нет, нет. Не может быть. Это и вправду неправильно.
А Хён ползком двинулась к стеклянной стене. Протянула руку, но не смогла дотронуться. Ведь если ладонь коснётся холодного стекла, придёт мысль, что У Джу и вправду ушёл в такую даль, откуда его не достать.
— Мы… — низко уронив голову, пробормотала осевшая прямо перед стеклянной стеной А Хён.
— Да что же, что мы такого сделали плохого?
Было обидно.
«Да что же мы такого сделали плохого».
«Нет, да что мы вообще сделали?»
«Почему с нами происходит такое? Я ведь просто хотела жить. У Джу тоже хотел жить, раз уж родился, — только и всего. Почему, почему?»
— А У Джу-то жив.
Тогда хриплый голос Шин Ги Тхэ вонзился А Хён в уши.
— Вид, конечно, такой, но живой же. Ты и сама разве не видишь, что сердце У Джу бьётся?
— Шин Ги Тхэ!
А Хён в мгновение выхватила пистолет и навела на Шин Ги Тхэ.
— Жив, говоришь? В таком виде? Как это он живой, ты, сволочь ненормальная!
— Дышит же, — невозмутимо ответил Шин Ги Тхэ.
— Опусти-ка этот пистолет. Убить меня собралась?
Он, подняв обе руки, пожал плечами.
— А этого делать не стоит. Ведь жизнь У Джу — в моих руках.
В руке Шин Ги Тхэ был маленький переключатель. «Наверное, тот, что управляет стеклянной колбой, где заперт У Джу», — подумала А Хён.
А Хён невесело усмехнулась сквозь зубы. Она крепко зажмурилась, затем, судорожно вдохнув, кулаками забарабанила по полу.
— Это, по-твоему, живой?
Резко распахнувшиеся глаза налились красными прожилками. Скрежеща зубами в ярости, она была похожа на зараженного.
— Младший лейтенант Мин. Смотри внимательно. Сердце У Джу бьётся. Разве это не значит, что он жив?
— Ты просто оставил в нём дыхание! Сними все эти трубки — и он умрёт! Как это — живой, если только и оставили, что дыхание!
А Хён вопила и снова колотила кулаком по полу. Алая кровь то выступала на её костяшках, то стекала с них.
Но и перед этим Шин Ги Тхэ был невозмутим.
— И что же? — спросил он.
— Разве в этом что-то не так?
— …Что?
«Это что, неправильно?» А Хён показалось, что ей послышалось. Она медленно подняла голову. И тогда увидела лицо Шин Ги Тхэ — без малейшей перемены, будто он искренне верил собственным словам.
— В нынешние времена стоит выйти наружу — и повсюду опасности, от которых можно тут же погибнуть, а он себе преспокойно живёт в безопасной лаборатории. Ну а в таком виде он, считай, отрабатывает свой хлеб. Мы ведь тоже не благотворительностью занимаемся.
— Ах ты, сволочь ненормальная!
А Хён вскинулась, чтобы броситься на Шин Ги Тхэ. Но обессилевшие ноги лишь подкосились, и она повалилась. Упав, она, задыхаясь, билась лбом об пол.
— Верни У Джу.
Что это вздор, А Хён и сама прекрасно знала. Она знала: если вытащить У Джу оттуда, то оборвётся и та жизнь, что едва теплится, и наступит смерть. Но и оставить его в таком виде она не могла. «Живой ли он в самом деле? Можно ли говорить, что он жив? Нет, нет». А Хён во что бы то ни стало должна была вернуть У Джу.
— Прошу… Верни У Джу.
Глаза жгло и кололо, но слёзы не шли. Говорят, когда слишком горько, даже плакать не можешь, — вот, похоже, ровно тот случай. А Хён снова и снова то жмурилась, то открывала глаза.
— Как думаешь, зачем У Джу оставили в таком виде? — безучастно глядя сверху на А Хён, сказал Шин Ги Тхэ.
— Мин У Джу — единственная надежда, способная спасти людей, страдающих от нашествия зараженных.
— …Что?
— Не будь У Джу — лекарство не создать.
А Хён резко вскинула голову.
«Да».
Это она тоже предполагала.
«Когда я услышала разговоры про лекарство… мне подумалось: уж не делают ли его, используя У Джу? Не пускают ли в ход его антитела?»
Но такой ужасающей картины она не могла и вообразить. Ни на миг не представляла, что У Джу окажется в подобном виде.
— Умрёт У Джу — умрут все во всём мире. Какое там лечение — будут едва влачить жалкую жизнь, спасаясь бегством от зараженных.
Шин Ги Тхэ наблюдал за смятением, застывшим в глазах А Хён.
Мин А Хён, которую он знал, младший лейтенант Мин, всегда была из тех, кто думает о великом деле. Она была «человеком», мечтавшим о лучшем будущем и готовым пожертвовать собой ради него. Пожертвовать кем-то ради собственного благополучия — это не имело к ней отношения.
Оттого Шин Ги Тхэ ничуть не тревожился из-за нынешнего положения.
Ведь то, что выберет Мин А Хён, всё равно было предрешено.
— Ради спасения людей это неизбежная жертва. Я говорю: живи ради великого дела.
— …
— Разве и сам У Джу не желал бы этого?
А Хён была в смятении.
«Сказать, что до сих пор я ни разу не жертвовала малым ради великого, было бы ложью».
«Но этим малым никогда не была я сама. Не были им и мои люди. Потому каждый раз, жертвуя малым, я тем увереннее думала: „Ничего не поделаешь“».
«А теперь этим малым стал мой младший брат, У Джу».
«Пожертвую У Джу — смогу спасти людей всего мира».
Если здесь сказать, что так нельзя, то сама она окажется человеком противоречивым. Значит, всё то «жертвование меньшинством ради большинства», что она совершала до сих пор, на деле было жертвованием меньшинством лишь потому, что в это большинство входила она сама.
А Хён полагала, что уж она-то по крайней мере не противоречит сама себе. Но нет — верно было обратное. Она была сгустком противоречий. Ведь, даже услышав, что можно спасти всех, она была одержима желанием вытащить У Джу, обнять его и бежать вместе с ним.
— Я…
А Хён, крепко сжав кулаки, скрежетнула зубами.
— Я… У Джу…
«Надо забрать У Джу и увести». Но эти слова застряли на кончике горла и не шли наружу. «Правда ли так можно? Можно ли жертвовать всеми ради меня одной? В самом деле — этого ли я хотела?»
Смятение охватывало А Хён всё сильнее, и дошло до того, что она уже не могла толком соображать.
«Я, я… как же, как мне быть?»
Вот тогда это и случилось.
Шин Хэ Джун тяжело вздохнул. Обернувшись, А Хён увидела, что он незаметно подошёл и теперь стоит рядом с ней.
— Шин Ги Тхэ, — заслонив собою А Хён, обратился к нему Хэ Джун.
— Да какое нам до этого дело?
— Что ты сказал?
— Говорю: умрут все в целом мире или нет — какое нам до того дело?
