Пхохан был, в буквальном смысле, местом поразительным.
Ещё издалека можно было понять, где пхоханское убежище, — как раз из-за ярко сверкающих огней. Точно город до конца света.
Даже в сеульском убежище столько электричества не жгли — как это вообще?
— Нет, это что такое…
На миг лишившись дара речи от развернувшейся передо мной картины, я поспешно взяла себя в руки и посмотрела на Шин Хэ Джуна.
— Если так светить, разве зараженные не сбегутся? Нет, и вообще — можно ли столько электричества жечь? Есть на это столько электростанций?
Тогда Шин Хэ Джун, что, подъезжая ко входу в убежище, сбавлял скорость, ответил:
— На первый вопрос ответ: зараженные сбегаются. Само собой. Ведь они, точно мотыльки, на свет во тьме несутся как оголтелые.
— Тогда как же от них защищаются?
— Увидишь — поймёшь.
Что значит «увидишь и поймёшь». Я искоса глянула, но Шин Хэ Джун ничего больше не добавил.
— И ответ на второй вопрос…
Глядя на незаметно приблизившийся вход в убежище, Шин Хэ Джун коротко вздохнул.
— Увидишь — поймёшь.
Почему? Почему так тревожно?
Не зная точной причины, чувствуя странно колотящееся сердце, я подняла взгляд на огромные ворота убежища. Фонарь, что висел и на железных воротах, качается влево-вправо. Сверкающий свет будто говорил, что уж это-то место обошло стороной конец света, что мы-де ещё крепки.
∗ ∗ ∗
Попасть внутрь убежища было делом нетрудным. Люди, стерёгшие ворота, будто со стороны «Свободы» уже всё было улажено, без единого вопроса впустили нас.
— Знали, что в багажнике чокнутая учёная, и всё равно впустили? — пошутил Шин Хэ Джун.
— По-моему, будь там хоть труп — и то бы впустили, — ответила я, оглядываясь. — Уж больно тут, похоже, вовсю орудует «Свобода».
У большинства людей, что сновали по убежищу, на груди был какой-то значок. Значок в форме половинки крыла. Что это символ «Свободы», знали и я, и Шин Хэ Джун.
— Надо же, столько силы собрали, — пробормотал Шин Хэ Джун. — Пожалуй, и с армией потягаться смогут.
Не пропустив этого бормотания мимо ушей, я спросила его:
— Вы правда не знали?
Он будто спрашивает: «чего». Я добавила:
— Вы ведь знали про Пхохан. И всё же не знали, что тут такая сила?
— Ага. Не знал.
Шин Хэ Джун сказал это с таким видом, будто удивляется, что за пустяки я спрашиваю:
— Когда я приезжал, это была армейская инспекция, а не визит как штатского.
И то верно. Знай сторона Пхохана заранее, что спускается армия, они бы стёрли все следы «Свободы». А это значило, что и внутри армии есть люди, связанные со «Свободой». Как он и сказал, «Свобода» была организацией, с которой армии стоит считаться. В отличие от «Спасителей», что были просто сбродом.
— А если бы знали — что бы вы сделали? — спросила я, вдруг заинтересовавшись. — Всех бы перебили?
Глаза Шин Хэ Джуна сузились.
— Я похож на человека без жалости и сострадания?
— Да.
— Раньше, может, и был, но теперь нет.
Закончив парковку, он крепко сжал мою руку и сказал:
— Того, что ты запретишь, я делать не стану.
За мерцающим светом фонаря виднелись глаза Шин Хэ Джуна. Зрачки в его чёрной-чёрной радужке, хоть на них и падал свет, были расширены. Точно с намерением вобрать в себя все мои черты до единой.
— Бригадный генерал…
Ощутив некое напряжение, я невольно поджала кончики пальцев.
— Вы, похоже, и вправду меня любите.
Я нарочно пошутила, чтобы разрядить обстановку. Ведь иначе, кто бы ни сидел на заднем сиденье, мы бы, кажется, бросились друг другу на шею.
Уловив ли это моё намерение, Шин Хэ Джун усмехнулся и ответил:
— Только сейчас поняла?
Он слегка сморщил переносицу.
— Я так тебя люблю, что через силу сдерживаюсь, чтобы не уложить тебя прямо сейчас, — только потому, что тебе это не понравится.
— Ай, ну хватит.
— Вот и говорю — оцени.
Он потянул мою руку, что держал, и заставил ощупать свой низ. Чувствуется огромная вещь, что и в ладонь-то не помещается. И правда, он уже был в возбуждённом состоянии.
— Охрененно сдерживаюсь, между прочим.
— …
Стоило его вещи коснуться руки, как по всему телу невольно пробежала дрожь. Ведь всплыли мгновения, когда мы с Шин Хэ Джуном сплетались. Низ живота потяжелел, ноги напряглись. Одновременно я встретилась взглядом с Шин Хэ Джуном. Ухмылявшийся, глядя на меня, он будто уже знал, каково моё состояние. Вот же противный.
— М-м-м…
Тут раздался голос спавшего на заднем сиденье Джуна.
— Нуна, где это мы?
Поспешно отняв руку, я, скорчив мину, будто ничего не было, обернулась к Джуну. Шин Хэ Джун, вздумав пошалить, снова потянул мою руку, чтобы заставить потрогать его хозяйство, но я другой рукой оттолкнула его лицо и отказалась. Ну честное слово.
— О, Джун, проснулся? — сказала я, через силу улыбнувшись Джуну. — Это Пхохан. Тот самый, о котором я говорила. Вот и приехали.
— А-а.
Джун, потирая ещё не до конца проснувшиеся глаза, огляделся. Видно было, как глаза ребёнка постепенно расширяются. Похоже, и Джун поразился яркому свету, что рассеян по всему городу.
— Тут очень светло…
Судя по возрасту Джуна, велика была вероятность, что мир до конца света он толком не помнит. Благ цивилизации ему, наверное, толком и не довелось изведать.
— И что мы теперь будем делать?
Оттого в голосе Джуна было немного ожидания. Чувствуется предвкушение, какое и должно быть у ребёнка, впервые столкнувшегося с городом, что похож на настоящий город. Но то, что он не говорит в открытую, что хочет погулять-посмотреть, было донельзя горько. Наверное, взрослея, Джун раньше всего научился отказываться от своих желаний. Ведь ради выживания первое, что надо усвоить, — это отказ от желаний.
Мы с Шин Хэ Джуном одновременно встретились взглядами.
— Для начала…
— Сперва поедим, — сказал Шин Хэ Джун первым. — Ребёнок, небось, голодный.
У меня невольно вырвался смешок. Оттого, что подумалось: пусть по нему и не скажешь, а есть в нём своя ласковая сторона, — и оттого, что, отложив вполне очевидные приоритеты, первым делом он заговорил о том, что ребёнка надо накормить.
— И вы, бригадный генерал, кореец как кореец, оказывается.
— Кореец силён рисом.
Я снова улыбнулась и протянула Джуну руку.
— Идём, Джун.
И сказала:
— Есть что-нибудь вкусное.
∗ ∗ ∗
Джуну явно не хотелось выходить, оставляя Ён в машине, но всё время сидеть в машине было нельзя, да и вывести Ён с собой тоже нельзя, так что, скрепя сердце, он согласился.
Какую бы особость Ён ни являла, она не человек, а зараженная. Сейчас, когда доказать, что она неагрессивна, невозможно, нельзя было, чтобы люди её заметили.
— А еды для Ён тоже прикупим? — сказал Джун.
— Она ж людей ест, разве нет. Что, убьём кого да труп прихватим?
— …
— Шучу.
Я искоса глянула на Шин Хэ Джуна.
— Такое совсем не звучит как шутка, так что не надо.
— Ладно. Хватит зыркать.
Шин Хэ Джун, скорчив смущённую мину, подхватил Джуна на руки.
— Что хочешь съесть?
— Всё, что съедобно...
Шин Хэ Джун слегка нахмурился. Джун, что всё это время ел лишь то, что выдавали по пайку, наверное, ни разу не задумывался о «том, что хочется съесть». Он, наверное, и не знает, что у еды бывает меню. Только теперь осознав это, Шин Хэ Джун коротко выругался под нос и сказал мне:
— Когда я приезжал прежде, тут был ресторанчик, где обалденно жарят мясо. Туда и пойдём.
— Тут даже ресторан есть?
— Ага. Есть.
— Как вообще…
Я, оборвав фразу, огляделась. Чистые дороги, ярко горящие фонари, лавки с открытыми дверями, люди с румянцем на лицах… Всё казалось чуждым. Это немыслимо. Так не может быть.
Причина, по которой я так отрицала нынешнее положение, была проста.
Оттого, что электричество — не то, что можно вот так безоглядно жечь.
После того как мир рухнул, первым, что вышло из строя, были как раз электростанции. Тепловым электростанциям, чтобы работать, надо сжигать уголь и прочее, а раз ресурсы добывать нельзя, они, само собой, вынуждены были встать. Хоть электростанции на природных ресурсах кое-как и работали, но наша страна изначально зависела от тепловых, так что толку от них было немного. Потому электричество стало предметом роскоши, который можно использовать, лишь максимально экономя.
А тут вот так транжирят электричество.
Как вообще.
— Я не понимаю, — пробормотала я. — Если они запускают электростанции на другой энергии, могли бы и другим убежищам сообщить, так почему.
— А как ты думаешь, почему?
В тот миг в моё поле зрения что-то попало. Как раз повозка, доверху чем-то гружённая, въезжала в переулок.
— Сами знают, что стыдно, вот и не говорят.
Дунувший порыв ветра нёс с собой знакомый запах.
…Это был запах трупов.
