— Шишка вскочила, но голова не рассечена. Ничего серьёзного, только симптомы сотрясения могут проявиться и через несколько часов. Если вдруг начнёт тошнить или заболит голова — сразу в медчасть. И сегодня никаких тренировок.
Что я вообще здесь делаю?
Хан А, глуша клокочущее внутри разочарование, сперва занялась тем, что обязана была сделать.
Осмотреть доставленного в медчасть Чон Ый Мина — естественный врачебный долг, и всё же внутри упорно мутило.
— Зубы. Проверь языком, не шатается ли какой.
— Да-а…
Он отвечал послушно, но не отрывал от Хан А любопытного взгляда. В отличие от красных распухших губ, ясные, без единой тени глаза выдавали — с первого взгляда — холёного молодого господина, выращенного в любви и заботе. Глядя на него, невозможно было не вспомнить маленького До Гук Ёна. Пальцы, перебиравшие инструменты на лотке, всё дрожали.
Раз уж его сумела поколотить Вон Се Джин, эспер он, похоже, не из высокоранговых. Как и ожидалось: эспер ментального типа C-ранга, дар — слабо усиливать сочувствие и доверие к собственным словам. Скорее не боевой, а будто созданный для политиканства. Оттого, наверное, его прямой взгляд и казался порядком наглым, — думала Хан А, легко берясь за его подбородок.
— Вот это держи в зубах.
Когда она скатала марлю и вложила ему в рот, он заныл «ай…», и в лице проступило совсем детское. В конце концов, Чон Ый Мину тоже двадцать один. Ребёнок и есть ребёнок.
И всё же…
Почему на душе такой раздрай?
И на кого именно эта злость? Вроде бы не то чувство, что стоит выплёскивать на пациента перед собой.
Чувствуя, как в ней самой поднимается совсем не взрослое чувство, Хан А вытерла кровь, размазанную у его губ.
А Гук Ён сейчас…
Те двое, отделённые в соседнюю палату, не шли из головы. Она быстро заполняла карту Чон Ый Мина, когда…
— Я хочу получить извинения. Лично. От того парня.
Ручка замерла.
— На глазах у стольких людей… на меня набросились ни с того ни с сего. Я ведь никому не угрожал. И хён, который вместо того, чтобы защитить меня, утешал этого гада, и остальные инструкторы… Такие вот люди зовутся героями, а налоги, которые платит мой отец, не отрабатывают ничуть.
— …
— Поэтому я непременно должен получить извинения.
Она остановила руку и подняла одни глаза: даже с разукрашенным лицом он тонко тянул вверх уголки губ.
Хан А снова заскользила ручкой по бумаге. Зрачки в норме, голова — наблюдение, кровоточивость слизистой, вызвать стоматолога. Заполнив карту до конца, она поставила точку. От её реакции — ни тени волнения — Чон Ый Мин слегка сдвинул брови.
— Я, знаете, с детства слаб здоровьем. Мой друг наверняка сразу сообщил. Так что мама, думаю, скоро приедет… Эй, доктор. Вы меня слуша…
— А кто тебя таким вырастил, Чон Ый Мин?
— Что?
— Блистательный отец-политик? Или мама?..
Хан А, не шевелясь, вдавила кончик ручки в бумагу. Шурх, шурх. В руке, чертившей одну бессмысленную линию за другой, незаметно скопилась сила.
— Я про того, кто научил: куда бы ты ни попал, что бы ни стряслось — не тушуйся и первым делом требуй. Это как же нежно надо растить, чтобы вышел парень, ни разу в жизни не склонивший головы.
Хан А положила карту и молча вгляделась в лицо Чон Ый Мина. В глазах не было ни следа тягот. Полная противоположность тому, кто порой выглядит истрёпанным до дыр. Хан А грубо выдернула марлю, заложенную ему за щёку.
— Кто же так старательно тебя растил? У меня вот, как ни бейся, не выходило. И знаешь, Чон Ый Мин, я уже почти завидую — твоей грубости, твоему чувству избранности. Поменялся бы ты характером с моим мужем. Ты-то в жизни в убыток себе торговать не станешь.
— Доктор. Вы сейчас что…
— Хвалю, а что. Человеку ведь положено хотя бы уметь защищаться. И характер показывать, и скандалы закатывать.
— Что?
— Откуда берётся уверенность, что тебе можно беситься? Это когда растёшь залюбленным, становишься таким вот непринуждённым?
Хан А отвернулась, порылась в лотке и взяла шприц. Когда, сняв колпачок, она холодно посмотрела на Чон Ый Мина сверху вниз, тот вздрогнул и втянул плечи. Хан А, отыскав и натягивая перчатки, сказала буднично:
— Немного лидокаина. Анестетик. Ну что, наложим во рту пару швов? Если сейчас не стянуть, рана будет расходиться при каждой еде и заживёт куда дольше.
— П-подождите, доктор.
— Разрыв лучше зашить. Всего-то два стежка. Слишком много разговариваешь.
— Что?..
— Говорю: быстрее тебя вылечу. Ты же драгоценный сынок. Ну-ка, скажи «а-а».
— А…
— Только у меня ведь тоже есть один драгоценный. Если матушка собирается — пусть поторопится. Я на эту физиономию ещё с давних пор ужасно хотела посмотреть.
— А, а-а!
Игла — тык — вошла в слизистую, и Чон Ый Мин, взвизгнув, как перед смертью, вцепился в раму кровати. Хан А ледяными глазами похлопала его по щеке — раз, другой.
— Молодец, потерпел. А швы наложим, когда мама приедет.
По её губам скользнула холодная усмешка.
Бах! Стянув и отшвырнув перчатки, она стремительно вышла из медчасти. Хан А пересекла коридор и направилась прямиком в соседнюю палату. Но, дойдя до полуоткрытой двери, так и не переступила порог.
— Ай!.. За что бьёте больного человека!
— Больше так не делай. Я ни капли не благодарен.
Низкий, осевший голос остановил её шаг.
Вместо того чтобы войти, Хан А прижалась к стене и тихо заглянула внутрь. За шторой, огибавшей койку, смутно колыхались два силуэта.
— Из-за тебя жене аджосси приходится лечить чужого эспера, руками его перебирать. Зачем творить, чего не просили, и раздувать историю? Драться не умеешь — куда лезешь.
Сидевший на краю кровати До Гук Ён коротко придавил макушку Вон Се Джин кулаком — тук.
— Не вмешайся я, тебя отделали бы сильнее. В тот момент ты уже проиграл.
— Зато «проиграл, но красиво»! Проиграл — но хорошо дрался!
— …
— У аджосси же показатели упали — значит, победа!
До Гук Ён, похоже, на миг лишился слов, а потом коротко выдохнул — фух.
— Не мучайте доктора, живите и хоть иногда показывайте характер! У аджосси же и адвокат в друзьях есть. Да живите вы вообще с размахом — воплощением разрушения, насколько же проще!..
— …
— И тем, кто без спросу суёт в лицо камеру, отказывайте, и тех, кто задирает рубаху «распишитесь», обходите стороной!.. Говорят же, среди эсперов полно отморозков — почему аджосси так жить не может?
— Потому что тем, кто таких наказывал и порол, был я.
Вон Се Джин смущённо протянула «а-а…», повела глазами — и снова, воспрянув, закричала:
— И что, всякий раз, как видите какого-нибудь дебила, просто терпите? А душу-то где отводите?!
— …
Зрачки До Гук Ёна замерли на один такт. Заминка человека, которому такого вопроса не задавали никогда.
Немного погодя он склонил голову набок, будто и впрямь пережёвывал услышанное. При виде этого опустевшего лица у Вон Се Джин вырвалось восхищение — если это можно назвать восхищением:
— Ух ты… аджосси, вы правда… конченый лошара.
От едкого словца Вон Се Джин До Гук Ён невольно расхохотался. Явственный звук смеха просочился и за штору.
Лица не было видно, но одно было ясно: он смеётся от души. Потому что…
Потому что смеюсь и я.
Хан А подняла глаза на зеркало, висевшее в коридоре. Посмотрев на себя в зеркале, она проглотила рвущийся наружу смешок.
А ты молодец, Вон Се Джин. Куда теплее и живее меня. Ты уже переросла то, что я коряво пыталась тебе втолковать…
Вон Се Джин без всякого страха выплёскивала на До Гук Ёна всё, что чувствовала по-настоящему. У Хан А на миг похолодела спина.
— Хм, будь я S-рангом, я бы жил на широкую ногу — психопатом века. А то, как аджосси силится жить правильно, — вот это по мне куда извращённее, аж дышать нечем!..
— …
— А доктор вам ничего не говорит? Не зовёт хоть в караоке за монетки или на бейсбол — пойти развеяться?
— …
— Или нет… У доктора-то нагрузка, пожалуй, покруче, чем у аджосси… Ох… так это же доктору в первую очередь нужна какая-нибудь терапия вроде гайдинга, разве нет?
— Ну и наглеешь же ты.
До Гук Ён, словно бы раздражённо, зачесал волосы пятернёй назад, порылся в ящике и достал баллончик обезболивающего спрея. Держа продолговатый баллон одной рукой, он размашисто встряхнул его — раз, другой.
Эта диковинная тень отразилась в зеркале. А потом он вяло прыснул прямо в щёку Вон Се Джин.
— Кхе, кхе, аджосси!
Она подняла страшный переполох, как человек, надышавшийся газа. Даже сквозь штору было отлично видно, как она молотит руками и ногами и выворачивается туда-сюда, спасаясь от спрея.
— Пф-кх. Аджосси, хватит!.. В рот же попадает!..
И всё равно До Гук Ён молча сгрёб Вон Се Джин за подбородок и ещё несколько раз встряхнул длинный баллон.
Как она ни выкручивала голову, он, не обращая внимания, просто прыскал дальше. И тут зазвучал голос, пропитанный тоской по былому:
— Когда-то и Ли Хан А была точь-в-точь как ты. Молодая, без сноровки — сразу кулаки в ход. Я не хочу, чтобы это воспоминание перезаписалось чем-то другим. Его я унесу с собой до самой смерти. Так же, как твои выходки должны кончиться сегодняшним днём.
Уворачиваясь, Вон Се Джин потеряла равновесие на краю кровати и покачнулась. До Гук Ён коротко цокнул языком и рефлекторно подставил колено, не дав ей упасть.
В миг, когда барахтающаяся Вон Се Джин поспешно ухватилась за его бедро, Хан А, сама того не сознавая, чуть не шагнула в палату.
— Госпожа врач!.. Прибыла. Ну… мать пострадавшего эспера!..
Если бы не эти слова.
Пришло время улаживания — взрослых и силами взрослых. Куда ей сейчас идти, было очевидно.
И всё же ребяческий позыв — ухватить кое-кого за шкирку и оттащить — никак не унимался.
