Она подняла голову — и вместо внутренностей Гейта перед глазами раскинулась знакомая комната. Книжный шкаф, тесно уставленный медицинскими учебниками. Скарб обшарпанной съёмной комнатушки, собранный из подержанных вещей…
— От злости в голове стало пусто, и я просто всё сожгла. Как когда-то мама.
Там, сбросив испятнанную копотью одежду, в одной майке сидела двадцатидвухлетняя Ли Хан А, обхватив колени.
— Похоже, загнанный в угол человек повторяет то, на чём вырос. Узнала, что он тайком встречается с другой, — и вдруг поняла, что веду себя как мама. Вещи этого сонбэ, сумку, наши общие фотографии. Книги. Сожгла всё подчистую.
— А потом я посмотрела в зеркало — а там мама. У мамы было ровно такое лицо. Одинаковое до мурашек.
Как бы сильно она ни стискивала осколок стекла, боли не чувствовалось. Мать, запертая в тюрьме, всё ещё преспокойно разгуливала внутри неё. Хан А стиснула зубы; руки дрожали.
— Мне стало так страшно, что я разбила зеркало. Так тошно было видеть это лицо. Казалось, ещё немного — и оно меня сожрёт.
Слова вываливались сбивчиво, вперемешку.
А До Гук Ён, примчавшийся по одному её звонку, всё это время молча вытирал ей руки.
К местам, где засело стекло, он будто не смел даже прикоснуться — лишь промакивал своей одеждой выступавшую кровь.
— А ведь я правда любила этого сонбэ.
Его рука на миг запнулась.
Сонбэ, что вырос в достатке у ласковых родителей и был щедр со всеми. Из тех людей, у кого первая строчка анкеты вышла бы самой скучной на свете.
Всякий раз, глядя, как он — староста курса — стоит у кафедры и по одному опекает младших, она невольно вспоминала Гук Ёна. Достанься тебе хорошие родители — ты был бы таким же?
Несколько месяцев она отказывала ему, защищаясь: ей, привыкшей высчитывать время последнего автобуса, было не по себе рядом с сонбэ, вызывавшим личного водителя. Но однажды она случайно встретилась с его родителями — и сердце её похитил их тонкий, дорогой аромат, какого она никогда прежде не вдыхала. Прочная, полная достоинства семья. Что-то врождённое — то, чего ей, выходцу из стёртой зоны, не добыть, сколько ни бейся. Хватило пары культурных фраз и нескольких ласковых прикосновений, чтобы плотина в её душе рухнула с грохотом.
Но совсем скоро, замечая, как по её глазам расползается странный жар, она стала видеть в них маму. У мамы было такое лицо и когда она, мурлыча под нос, красила губы, и когда заколола мужчину насмерть. Лицо одержимой. Значит, и она сама превращалась в то же самое.
Хан А резко вскинула голову и торопливо спросила:
— До Гук Ён, вот как по-твоему: какая я?
— Красивая.
Хан А осеклась, сморщила лицо, готовая вот-вот расплакаться, и обессилевшей рукой стукнула его. Всё вдруг стало ни к чему. Она подняла глаза на неизменное лицо До Гук Ёна.
— Мне важно то, что скажешь ты! Если ты скажешь, что я странная, — значит, я правда странная, а если скажешь, что всё в порядке, — я буду считать, что в порядке. Так что ответь честно.
— Ага.
— Моё лицо сейчас — нормальное? Не как у моей мамы? Я… не могу смотреть в зеркало. Теперь даже в ванную захожу с выключенным светом. От моего тела, от рук всё время пахнет гарью… Пахнет нашим старым домом. Трупом того дядьки.
Когда она поднесла окровавленную руку к самому носу, чтобы принюхаться, До Гук Ён поспешно её остановил. Но она так и не могла различить, идёт ли запах гари от её тела — или сочится от него. Только теперь она разглядела, в каком он виде. Форма, которую он всегда носил с таким тщанием, сегодня была сплошь в разводах пыли и крови.
— Какой из меня врач, к чёрту. Моя жизнь теперь видна наперёд. Отмывать происхождение тоже надо в меру. С кем бы я ни была, чем бы ни занималась — что, если в конце я стану точно как мама?
Так её первая любовь кончилась катастрофой — расправой над изменившим первым возлюбленным. Худший день, обнаживший всё её дно. И всё же слёзы не шли. Просто нутро остывало, леденея.
— Я всё думаю только о родителях сонбэ. По-настоящему богатые, неторопливые, воспитанные. Я такой семьи никогда не видела. Мне так, так нравились его родители. Всё думала: как было бы хорошо, будь такие взрослые твоими или моими родителями. И оттого завидовала ему ещё сильнее.
С какого-то момента она ждала не встреч с сонбэ, а времени, проведённого с его родителями. И с каждым разом всё длиннее становились её телефонные разговоры с Гук Ёном. Это были рассказы из совершенно другого мира — и ей так много хотелось ему передать.
— В ресторане, оказывается, начинают с крайних вилки и ножа. Я всё гадала, зачем каждый раз складывают салфетки — кто ими вообще пользуется, — а их, оказывается, кладут на колени. Причём по этикету первым салфетку разворачивает тот, кто пригласил. И бокал с вином держат по-особому. И такие люди никогда не торопятся. Мы ведь едим быстро, да? А в семье сонбэ не было никакого «впопыхах». Разве может даже скорость тела настолько различаться? А вот различалась. В помещении они понижают голос, а подзывая человека, не машут рукой — ловят его взгляд.
— Гук Ён, а ты бы, наверное, смотрелся до жути естественно. Я сегодня даже украдкой заулыбалась, когда представила, что напротив за столом сидишь ты. — Так Хан А тараторила обо всём подряд.
— Но, видно, есть вещи, предрешённые, как судьба. Сколько ни бейся, не вырвешься — то, что назначил мир. Как ты стал эспером — так и я иду по маминому следу. Мне так страшно. Я уже ступила на эту дорогу…
Хан А, будто в доказательство, взмахнула перепачканной копотью рукой и продолжала себя казнить. И тогда он, молча слушавший её отчаянную исповедь, вдруг произнёс:
— Если тебе так страшно — может, будешь рядом со мной?
Дрожавшее тело разом остановилось.
— Тогда, глядя в зеркало, ты каждый раз будешь спокойна.
Тёплая ладонь бережно приподняла её застывшую щёку. Он ласково провёл по потемневшим векам.
— Рядом со мной можно ничего и никого не любить. Я ведь твой друг.
— !..
— Тебе незачем проходить через такое снова. Просто уходи в любой день, какой сама выберешь, — когда наступит день, в который тебе больше не страшно и ты почувствуешь, что совсем в порядке. А до того давай просто счастливо жить со мной. Тогда ты больше никогда не разобьёшь зеркало вот так. — От этих тихих слов глаза Хан А дрогнули.
Глядя в её всё более отрешённое лицо, До Гук Ён снова раскрыл рот:
— И ещё… сколько бы ты чего ни подожгла, я всё сумею прикрыть. И денег я поднакопил.
— Что?
— До того сонбэ, конечно, не дотяну, но мой счёт можешь забрать себе. Трать как хочешь. Купи салфетки.
— …
— А потом… если в зеркале перестанет мерещиться мамино лицо. Если правда так почувствуешь — скажи мне. Я ведь не собираюсь держать тебя взаперти. Настоящая свобода — это когда можешь бросить и уйти.
По его губам расплылась улыбка — такая, что, казалось, вот-вот рассыплется. На ордене, приколотом к эсперской форме, слоями запеклась тёмно-красная кровь — неведомо чья.
— Для начала давай выберемся отсюда. Я подыщу тебе другое жильё. Поживи там со мной всего несколько дней…
—- Ты зовёшь меня замуж?
— Всего. Несколько дней.
— Что-что?
— С ума сойти. До Гук Ён, ты сейчас вот так, тяп-ляп, делаешь мне предложение? Когда я в таком виде?
— …
— Я что, выгляжу настолько на грани? И вообще, мне едва за двадцать. Я даже не выпустилась, какое там!..
— А если позову — правда выйдешь?
— Что несёшь, ты же только что сам сделал предложение!
— Ну, это да.
Они уставились друг на друга. Долго, упрямо держали взгляд — точно играли в гляделки.
Потом До Гук Ён, сдвинув брови, первым отвернул голову — и расхохотался. По лицу, которое ещё минуту назад выглядело тяжёлым и вымотанным, вдруг будто ударило солнце. Прикрыв глаза ладонью, он смеялся всё громче.
Хан А, отчего-то залившаяся краской, хотела было его отчитать — и рука замерла. Только теперь ей стали мешать осколки, впившиеся в ладонь. Опомнившись, она принялась вынимать их один за другим.
А До Гук Ён всё это время, уткнувшись лицом в её одеяло, давился хохотом. Но мелко вздрагивающая спина была точь-в-точь как у плачущего, и Хан А отняла у него одеяло целиком.
Он досмеялся до слёз: в уголках глаз стояла влага. Веки и переносица покраснели. Хан А ошеломлённо смотрела на это лицо, потом резко отвела взгляд.
— Спасибо, но не надо. Я же не гайд. Тебе нужен совсем другой чело…
— Мне нужна ты. А ты можешь меня не любить.
— …
— Если ты станешь моей настоящей семьёй, я попробую жить по-человечески. А ты — можешь не любить ничего и никого.
— …
— Умница. Посчитай сама.
Он тихо вдохнул жар в осколки, которые Хан А побросала на пол. Острые грани оплавились, и вскоре стекло было огранено тонко и точно, как самоцвет.
Фальшивка. Красивая фальшивка. Такая, что будет прелестно смотреться в кольце. Но Хан А, глядя на его влажно блестящие ресницы, невольно пробормотала:
— Это точно… Чем снова в кого-то влюбляться… пусть лучше люди меня костерят — это отрезвляет. Все ведь будут следить за мной во все глаза. Тогда, как бы меня ни несло, на такое, как сегодня, я уже не осмелюсь. И убивать, как мама, мне будет некого. Иначе закидают яйцами!..
До Гук Ён — человек, который по крайней мере не разрушит меня. Если ты будешь рядом, никакая судьбоносная любовь не нужна.
Уж вдвоём-то мы, пожалуй, могли бы потягаться и с самой судьбой. Хан А, шмыгая носом, вцепилась в его рукав, как в спасительную верёвку. И дрожь понемногу улеглась. Странно, но будущее рисовалось только в розовом свете.
— Тогда, До Гук Ён. Держи форму — и никогда-никогда не смей болеть!
Что тут было смешного — он опять рассмеялся.
— А я помогу Ли Хан А жить как Ли Хан А. Помогу стать классным врачом.
— Чтобы ты вечно могла оставаться собой. Чтобы никогда не менялась.
Так он прошептал.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/odin-na-dvoih-586b97
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
