Чик-чик. Зубная щётка скребла по щели в полу. Присев на корточки в туалете при гостиной, Хан А без конца тёрла стыки между плитками. Сколько ни оттирай — глазам всё мерещилась плесень.
Прошлой ночью она будто бы лишь на минутку сомкнула глаза, а очнулась — и уже была в его объятиях.
Поднявшись после скомканной, беспокойной ночи, Хан А с самого утра оттирала плитку, потом перешла на кухню, мыла раковину и хваталась за всё, что попадалось на глаза.
Ей казалось, что не примись она убирать сию же минуту — и этого не вынести. До Гук Ён, когда говорил, что терпеть не может грязь, не ошибся ни на йоту. Это была её давняя привычка, её одержимость.
Тут дверь спальни отворилась, и, протирая глаза, пошатываясь, вышла Вон Се Джин. С короткими, торчащими во все стороны, точно растрёпанное гнездо, волосами она огляделась по сторонам и тихонько двинулась туда, откуда доносилось шорканье щётки.
— Доктор…
Снимая резиновые перчатки, Хан А вспомнила, как Вон Се Джин, прежде чем переступить порог спальни, не раз и не два оглянулась назад.
Перед глазами так и стояла девчонка, что закрыла дверь лишь после того, как, словно успокоившись, убедилась: До Гук Ён всё ещё спит. То ли она и в чужом месте спала крепко, то ли в юном возрасте силы восстанавливаются быстро, но прежде осунувшееся лицо теперь налилось здоровым блеском.
Если говорить — то сейчас. Хан А для начала протянула Вон Се Джин стакан воды. С недоумением на лице та приняла стакан и всё же глоток за глотком его выпила.
— Гайд Вон Се Джин.
Но как же её предостеречь? Эспер, склонный к насилию… до каких пор ты сможешь это терпеть?
Да нет, это уже бред.
Ещё под Комитет по этике угодишь. Хан А лишь беззвучно шевелила губами, подбирая подходящие слова.
— Я постараюсь… по возможности удержать его от худшего, но Гук Ён может повести себя очень жёстко.
Не успела она договорить, как Вон Се Джин со стуком опустила стакан и схватилась за пах. Вид у неё был такой, будто душа наполовину отлетела. Словно её страшно обидели, она сморщила подбородок и, неуклюже переваливаясь, развернулась к обеденному столу.
— Так он это уже… вчера ночью проделал…
— Что?
И почему она держится именно за это место? Чувствуя, как лицо у неё странно каменеет, Хан А снова посмотрела на Вон Се Джин.
— Аджосси был такой неистовый, что у меня там, внизу, всё лопнуло…
— …
А. Хан А машинально подхватила неуклюже ковылявшую Вон Се Джин и усадила на стул. Она тут же открыла ящик с аптечкой — но рука сперва зашарила совсем не в том отделении. Запнувшись, Хан А поспешно отдёрнула руку и, сделав вид, что ничего не случилось, рывком выдвинула другой ящик.
— Ничего страшного. У меня кое-что есть — выпросила у однокурсника, который пошёл в урологию. Переоденься в это.
— Меня эспер-ним До Гук Ён жутко ревнует.
— …
— Аж до того, что лучше бы я призналась, что я девушка.
На миг уголки губ Хан А едва заметно застыли. Но она тут же с невозмутимым видом достала свежий бинт и медицинские ножницы.
— Тебе ещё рано так осмелеть. Он и пихает-то тебя время от времени лишь потому, что принимает за парня.
От невольно вырвавшихся холодных слов Вон Се Джин, как было видно, вздрогнула.
Прошлой ночью Хан А не сомкнула глаз. Когда она, насилу успокоившись, вернулась в спальню, волны сна До Гук Ёна наконец потекли ровно.
С каких пор ты спишь вот с таким лицом?.. Пожалуй, даже там, в изоляторе, где он падал, сражённый наркозным газом, лицо его казалось спокойнее.
Он и во сне стискивал зубы, и Хан А не раз и не два провела ладонью по его лицу. Он всегда жил будто в погоне, и она не замечала — но в ту ночь его источённое, как лезвие, лицо вдруг по-новому отозвалось в ней.
Хан А молча взяла бинт.
— Хочешь, кое-что подскажу?
— А?
Не понимая, о чём речь, Вон Се Джин округлила глаза. Вместо ответа Хан А притянула к себе её запястье.
И привычными движениями стала разматывать пропитавшуюся сукровицей повязку, чтобы сменить её на свежую.
* * *
Тихое утро. В тишине раздавался лишь шорох наматываемого бинта — шурх, шурх.
— Он беззащитен перед заботой. Виду не подаёт, но ему наверняка очень одиноко. В двенадцать лет его обнаружил Центр, и его тут же забрали; первые несколько лет мы и встретиться-то толком не могли. И всё же…
С таким видом, будто речь о пустяке, Хан А продолжала наматывать бинт. Взгляд её всё это время не отрывался от кончиков пальцев.
Но стоило ей вдруг поднять голову, как она встретилась глазами с Вон Се Джин, что всё это время неотрывно глядела на неё одну.
— Ты ведь и сама наверняка видела по телевизору или в интернете. Старые записи с Гук Ёном. Каким он был — чистым, светлым.
— Знаю. Видела…
Вон Се Джин кивнула. Хан А, отрезая ножницами лишний, слишком длинный конец бинта, слабо улыбнулась.
Те давние записи она не могла забыть и теперь, когда ей было уже сильно за тридцать. Бывало, устав от учёбы, она украдкой спускалась в гостиную приюта и включала новости. На каком канале ни щёлкни — всюду был До Гук Ён. Довольно было убедиться, что он жив, — и этот безжалостный мир, где, как твердили, вот-вот объявятся свирепые звери, делался самую малость отраднее.
Двенадцатилетний герой.
И мой двенадцатилетний Тоджаги.
Он, с которым связь оборвалась, снова отыскал её, когда она училась в средней школе. Как он узнал, в каком приюте она живёт, она не понимает и теперь.
Просто как-то поздней ночью. Под тусклым фонарём, не шевелясь, стоял незнакомый кто-то.
Взгляд, что, не моргнув и глазом, пожирал Хан А в школьной форме, едва она вышла из-за угла переулка.
Кто-то медленно снял форменную фуражку. Прежде по-детски узкие плечи незаметно раздались вширь, а в ставшей выше переносице появилась прежде неведомая резкость. Лицо разом повзрослело. А главное — на нём была одежда, какой она прежде не видела. И всё же то, как он стоял под спутанным клубком проводов, было до странности знакомо. Хан А, бросив наземь висевшую на плече сумку, кинулась к нему. Когда она с разбегу врезалась в него и обняла так, что он покачнулся, форменная фуражка тихо — тук — бессильно упала к его ногам.
— У него страх быть брошенным. По возможности не заговаривай о матери, а если вдруг забудешься и сболтнёшь лишнее… скажи, что не понимаешь, как можно было бросить такого, как он. Он податливее на похвалу, чем кажется. Будет делать вид, что нет, но даже самые пустячные слова помнит долго.
— …
— И перед теми, кто его ждёт, он тоже беззащитен. Всю жизнь он сам кого-то ждал — его-то почти никто никогда не ждал. Поэтому, раз начав верить, он верит до конца. И никогда не предаст.
Хан А молча продолжала:
— Так что хорошо бы и тебе показать ему, что ты на его стороне. Особенно во время гайдинга — словно даёшь обещание. Шепни ему невзначай, что никогда не предашь аджосси. Подумает, что в жизни не слышал такой чуши, — а в душу западёт.
Ей вдруг вспомнился тот давний день из детства, когда они, смущённые, с раскрасневшимися лицами, сцепили мизинцы. Опустив глаза, Хан А ещё раз обернула бинт.
— Он даже не замечает, что ему больно. Поднимется жар — терпит, загноится рана — терпит. Он всю жизнь так прожил, за ним нужно было почаще приглядывать, а я этого не сумела. Думала, после свадьбы станет проще, но почему-то всё не ладилось.
— …
— Если захочешь как-нибудь подтолкнуть Гук Ёна к чему-то — быстрее всего просто попросить. То ли оттого, что двадцать лет прожил эспером, но к собственной жизни он относится легко, а вот к чужой просьбе — серьёзно.
И вот этот самый человек впервые отказал Хан А в просьбе — когда речь зашла о гайдинге с юной женщиной. Теперь об этом отчаянном отказе помнила только она одна.
Хан А ниже опустила голову, пряча лицо.
— Ты ведь любишь токпокки? Самый возраст для такого. Как-нибудь выберись куда-нибудь и попробуй по-настоящему острые. Гук Ён тогда из гордости и пожаловаться на остроту не сможет — будет молча хлестать одну воду, наверное.
От одной этой мысли по губам скользнула усмешка.
Особенно когда вспоминался тот список желаний, что он, точно слова песни, перечислял один за другим. То, как он бережно выкладывал вещи, о которых заговаривают разве что младшеклассники да средние школьники, никак не шло у неё из сердца.
Неужели это были годы, когда среди бедствий Гейтов, что гремели через день, он и помыслить не мог, что что-то неладно? И от этого в груди заныло, будто по ней наступили.
Тут Вон Се Джин, причмокнув, склонила голову набок и спросила:
— А вы, доктор? Вы токпокки не любите?
— Я острое не очень… От острого того и гляди расплачусь — потому, наоборот, очень его не люблю…
— Тогда вы и вправду уступите мне эспер-нима? Аджосси говорит — поделим, мол, поровну, на всех?
— …
На миг брови её взлетели, но тут же опустились. Хан А бесстрастно смотрела на это юное лицо.
— Я ведь не нарочно вчера подслушивала… Но вы в постели были такие нежные друг с другом, как же мне…
Помявшись, пожевав губами, Вон Се Джин вдруг резко вскинула голову. Всё-таки она не умела говорить обиняками.
— А как сильно вы любите аджосси?
Чик. Наконец отрезав кончик узла, Хан А отложила ножницы. С близкого расстояния их взгляды снова встретились.
— Се Джин. Как думаешь, почему я вожусь с такой малявкой, как ты?
Хан А усмехнулась — невесело, с горькой самоиронией.
— Похожий вопрос — почему я вышла за До Гук Ёна — я за свою жизнь, кажется, слышала тысячи раз.
До сих пор она ни разу никому толком не отвечала. Но перед Вон Се Джин, может быть, и можно.
А может быть — оттого, что ей хотелось, чтобы Вон Се Джин чуть раньше распознала ту трещину, что пролегла между ними, супругами.
Ведь именно она станет твоей лазейкой.
А именно — что нет меж нами никакого жара.
— Что такое любовь, о которой все говорят, я толком не знаю. Стоит лишь вспомнить это слово — и меня прошибает холодный пот. Но если бы форма, в которой нам быть вместе, оказалась усыновлением — я пошла бы на это; будь это дело — занялась бы делом; будь это путешествие — отправилась бы в путь. Нет такого места, куда я не пошла бы с ним, — потому и невестой к алтарю вышла.
В ответ Вон Се Джин молча моргнула. Хан А кое-как сдвинула в сторону разбросанные по столу вещи и взяла её за руку.
До сих пор, в какой бы форме это ни было, ей довольно было лишь быть рядом с ним. Но впервые порядок переменился.
Спасти До Гук Ёна стало теперь важнее, чем жить с ним вместе.
— Се Джин. Возьми себя в руки. Думаешь, ты стала всего-навсего Золушкой, что танцует в туфельках?
Вон Се Джин вздрогнула. Помедлив, она склонила голову набок, словно спрашивая: «А разве нет?» — и Хан А холодно произнесла:
— Ты получишь власть. Если только и вправду сумеешь заполучить До Гук Ёна.
В этот миг дверь спальни скрипнула — скри-и-ип.
