Вон Се Джин исчезла совсем недавно, а издалека — бух, бух — по коридору уже раскатывались тяжёлые шаги, будто вминающие пол. И всё-таки: я и Вон Се Джин — «любовники»? Наконец дверь медчасти открылась. Открылась так, что чуть не слетела с петель.
Хрипло выдохнув, До Гук Ён упёрся рукой в дверной косяк и обшаривал взглядом медчасть. Глаза, в которых сплелись потрясение и ярость, двигались цепко, словно выискивая кого-то.
— Втроём…
Он выронил только это слово и провёл ладонью по лицу. С таким видом, будто следующие слова не шли из горла никак.
— Этот щенок Вон Се Джин — сперва с тобой. И поэтому ты со мной…
Он долго сверлил взглядом потолок и лишь потом разлепил губы.
— Нет… Нет. Бред какой-то…
Плотно сжав рот, он размашисто двинулся внутрь, но на полпути вернулся и запер дверь. От исходившего от него напора Хан А стиснула подлокотник кресла.
Он тут же поднял Хан А на ноги и затолкал за ширму, к кровати. Резко рванул штору. И, едва она повалилась на постель, стиснул её в объятиях так, что заныли рёбра.
— Погоди. Гук Ён. Я задыха…
— Бред же. Такая… грязь…
Он яростно мотнул головой, словно отрицая реальность. Взгляд, в котором зажёгся странный блеск, упрямо ощупывал её лицо — как у человека, который во что бы то ни стало решил найти следы измены. Край шторы, повисшей на конце рельса, опасно раскачивался.
— Вы в курсе, доктор, какая чушь гуляет снаружи?
— Ух. Да что за…
— Только не смейся. Мол, если некая женщина вступит в связь с гайдом-мужчиной и с телом, в котором ещё остались его слюна, сперма, все эти волны, ляжет с другим эспером — может выйти непрямой гайдинг. С ничтожной вероятностью.
Что?..
— И потому моя жена и мой гайд, каждую ночь…
Он стукнул по её туфлям, сбивая их с ног, и втиснулся между её коленей.
— Тайком трахаются. Так и говорят, сволочи.
— Погоди. Погоди.
— От одной мысли тошно; вот, пришёл — с души воротит.
Его лицо застыло в неподдельной брезгливости. Он молча стягивал с неё чулки, задирал юбку — и только кончики пальцев выдавали лихорадочную спешку.
— Стоп, ты что сейчас…
Чем дальше Хан А отползала, тем плотнее, как змея, он следовал за ней.
— Я ведь тоже не знаю, что у тебя на уме, так что, похоже, придётся проверить самому. Трогал тебя Вон Се Джин или не трогал. Оставил слюну или не оставил. Я взгляну.
— Ты спятил, До Гук Ён?!
— А что. Не успела вытереть?
— Да нет же!..
— Зачем ты вообще пустила этого сопляка в наш дом? Всё это так на тебя не похоже, что я уже сомневаюсь. Может, ты знала заранее?.. Гайдинг сном и фоновый — предлог, а на деле вы просто спутались, пока меня нет; ты набрала вот сюда полно всего от Вон Се Джина, а потом…
— Ты в своём уме такое говоришь?
— А я, по-твоему, могу быть в своём уме?
Он смотрел на неё, вскинув свои крупные, резко очерченные глаза. Глаза человека, у которого лопнула последняя нить и который погружается в глубокую воду.
— Уж лучше я до конца жизни буду блюсти верность вдовца. И так можно жить. Почему нет.
Он предостерёг, будто перемалывая зубами каждое слово:
— Я своё ни с кем не делю. Никогда.
— …
В голове у Хан А на миг стало пусто. Что… это. То есть — оставить волны на чужом теле и через него непрямо провести гайдинг? Мозг тряхнуло, как от удара.
Кто вообще додумался до такой грязной — и такой хитрой — мысли? А профессор Сон Ин Гён знает, что в тени из рук в руки ходит такой гайдинг?
В тот миг, когда её глаза загорелись, До Гук Ён заметил это и осёкся. Хан А, ухватив забрезжившую возможность, продолжила:
— Значит, даже такие, как я, могут связывать эспера и гайда? Если такой непрямой гайдинг работает…
— Ли Хан А.
— Это… ведь… пожалуй, очень даже логич…
Леденец же сработал. Я ведь уже передала как минимум слюну — сама? Значит… я могу быть посередине, каким-то связующим звеном… Пусть вероятность ничтожна, но вероятность есть вероятность. Пока не попробуешь — не узнаешь.
— Вот как… Значит, этот способ втихую ходит по рукам. Тогда те, у кого высокая совместимость, но кто так и не смог составить пару из-за одного пола, — если взять кого-то третьего, вполне могут попытаться. Как суррогатное материнство… Этические вопросы, конечно, будут.
Выражение лица Хан А менялось с каждой секундой. И с той же скоростью свирепо перекашивалось лицо наблюдавшего за ней До Гук Ёна.
— Ли Хан А, Хан А, — он стиснул её бедро, словно пытаясь оборвать несущиеся вразнос мысли жены. Но Хан А уже унеслась далеко-далеко.
— Давай-ка проведём маленький семейный совет. Если я коснусь какого-нибудь гайда, а потом лягу с тобой… ты ведь сможешь получить эффект гайдинга через меня. Принцип такой, да?.. Может, и я смогу тебе помо…
— Ли Хан А. Глазёнки. Может, захлопнешь?
— Что?
Он с лёгкой улыбкой накрыл её глаза ладонью и убрал руку. Когда ладонь исчезла, ресницы Хан А дрогнули.
— Мне никогда не бывает так одиноко, как в те минуты, когда у тебя глаза целиком врачебные. Как можно выпалить такое, ни секунды не подумав. Хотя, наверное, в этом и разница между нами…
— Какая…
— Разница температур.
— !..
— Разница между тем, кто перешёл точку кипения, и тем, кто ещё нет. Если бы ты кого-то по-настоящему любила, эти слова у тебя язык бы не повернулся произнести…
Хан А замерла. Заныло в самой середине груди — будто ударили чем-то тупым.
— Впрочем, неважно. Я в ту же секунду засуну тебя в ванну и отдраю дочиста. Слезет у тебя кожа или нет, будешь ты плакать или нет — отдраю. Да я лучше сам сдохну; у меня нет ни малейшего желания жить, загнав тебя до такого.
С лица До Гук Ёна стёрлись все выражения разом. Даже ярость на грязный слух — и та осела на дно. А вот у Хан А волосы встали дыбом.
Лучше — что?..
Шлёп.
Рука дёрнулась раньше, чем она услышала себя. Хан А слабо ударила его по щеке и лишь потом посмотрела на свою ладонь. Дыхание перехватило.
— Повтори… ещё раз.
— Настолько цепляться за жизнь не собираюсь, лучше сдохну.
В миг, когда он невозмутимо повторил то же самое, — хлесть! — она ударила уже с силой. До Гук Ён покорно оставил голову повёрнутой и потрогал челюсть. Медленно подвигал ею влево-вправо, проверяя ощущения, и молча уставился на Хан А.
Хан А, у которой дрожали веки, смотрела на него так, словно готова убить. Руки тряслись сами собой, помимо воли. До Гук Ён, который, чуть что, первой выбрасывает собственную жизнь. Каждый раз, сталкиваясь с этим его больным выбором, она захлёбывалась невыносимой яростью.
— Подумай как следует, нормально — и скажи заново!
— Чем позволить тебе смешаться телом с гайдовским отродьем, лучше сдох…
Хлесть! Она ударила куда сильнее прежнего, но на этот раз его голова даже не повернулась. Он не шелохнулся. Только слизнул кончиком языка с покрасневших губ и раскрыл рот, будто дождался своего:
— Ты первая меня ударила.
— Что…
Горячие губы смяли её собственные и раздвинули их. Ладонь торопливо, почти грубо легла ей на затылок — и он поцеловал её яростно, взахлёб. Проникшая под юбку рука стянула её чулки до самых щиколоток.
— Мм!..
Два языка сплелись — и поднялся жар. Он свирепо обвил её язык, втянул к себе в рот и всосал целиком.
По подбородку Хан А потекла слюна, но До Гук Ён подобрал её губами и до капли протолкнул обратно, ей в рот.
— И вот это — с другим ублюдком? Блядь, вы издеваетесь. Умница моя, вот сейчас — не думай. — От низкого бормотания по спине пробежали непонятные мурашки. Затем До Гук Ён сполз к изножью кровати и потянул вниз её трусики.
— По… дожди. Здесь же, а-ах!..
Безупречно высокая переносица утонула между её ног. Вбирая её запах полной грудью, он раскрыл челюсти.
Хан А попыталась выдернуть ноги — без толку. Его руки намертво придавили её бёдра, и ниже колен она не могла даже шевельнуться.
— У меня есть неприкосновенная территория. Это «мы».
Смятый голос поднялся снизу. Он растирал губами всю ширину — и разом взял в рот самую вершину. Чмок, чмок, чмок. Влажно, тягуче зазвучал звук долгого голода. Каждый раз, когда язык, спустившись от края до самых ягодиц, снова толкался вверх, к набухшему бугорку, накатывало головокружительное удовольствие. Горячо и влажно.
Он всасывал уретру и клитор разом, проходился языком между половых губ, упрямо ввинчивался в одну и ту же сторону. Его переносица вдавливалась снова и снова. И всё равно мужчина, меняя наклон лица, всасывал без всякого порядка. Чпок, чпок — раз за разом выходил воздух. Каждый раз, когда его щёки впадали, её поясницу выгибало.
— А. А!
— Даже тебе — если тронешь территорию «нас», не прощу.
— Ха… ах!..
— Не прощу, говорю. Тебя.
Он предупредил, глядя на неё снизу вверх. Застывшее, словно от гнева, лицо было непривычно свирепым. Затем он демонстративно высунул язык — ещё более алый, чем прежде, — и начал упрямо проталкивать его внутрь. Хан А посмотрела вниз, на чёрную макушку, запертую между её ног, и, зажмурившись, отвернулась. Что-то мягкое, вязкое толчок за толчком уходит вглубь. Лицо раскалилось, как жаровня, сердце заколотилось.
— Ли Хан А. Не думай головой. Просто пожелай меня сильнее. Тогда я остановлюсь. Всё остановлю и тихо…
Что?.. Что он остановит?.. Он подтянул её ноги ещё ближе. Затвердевшая вершинка уже набухла и беспомощно расплющивалась между его губами.
Когда он наконец задвигал головой взад-вперёд, будто вбиваясь, Хан А, глотая всхлип, сжала его голову бёдрами. Снизу в ответ защекотал тонкий, как ниточка, смешок.
— Ы, ых!.. Хватит!..
Горячо так, что умереть можно. А он, словно обрушивая накопленные поцелуи, зарылся ещё глубже и раскрыл челюсти. Свирепо теребил зубами намокшие складки, даже оттягивал их.
Проталкивал между ними язык, размазывая слюну длинными, тягучими мазками, и настойчиво тёрся. Хлюпающий звук не смолкал ни на секунду. Как зверь, оставлял отметины зубов и мял её ягодицы.
— !..
В этот миг низ живота ухнул вниз, ноги мелко задрожали. Она невольно прикрыла промежность рукой — и До Гук Ён, как пёс, прихватил её ладонь зубами и отбросил.
— Ни о чём не думай.
Он не мог оторвать взгляда от места, наверняка налившегося алым. От одного этого придавленного взгляда внизу вспыхнуло, она невольно сжалась — и его бедро вдруг крупно дёрнулось.
Ширинка его брюк начала намокать. Сначала — точка, потом пятно расплылось вширь в одно мгновение, и вскоре ткань уже не справлялась.
— Если не будешь со мной встречаться…
