— Ый Мин!
Хан А, не помня себя, смотрела на красивое лицо — неброское и вместе с тем изящное.
При виде того, как та с перепуганным лицом всё гладит сына по щекам, она тут же отыскала и натянула латексные перчатки.
Так это правда ты — родная мать Гук Ёна?
Похожи. Настолько, что с одного взгляда ясно, откуда у Гук Ёна такая точёная внешность.
К тому же женщина — для человека, который влетел, крича и запыхавшись, — держалась до странного тихо и косилась по сторонам, будто знала, кто такая «Ли Хан А».
Хан А подтащила стул и села. Щёлк — подтянула лампу, вскрыла упаковку с иглой.
— Чон Ый Мин. Анестезия взялась хорошо. Не двигайся.
— Простите. Д-доктор. Что вы сейчас с нашим ребёнком…
— М-мама! Спаси миня!.. Не хосю я это-о!
— Спокойно. Слюну глотать можно. Через неделю нити сами рассосутся. Несколько дней этой стороной не жевать, горячего и острого избегать. И зубы чистить аккуратно.
— Послушайте, доктор Ли Хан А.
— Да, мама.
Она посмотрела ей прямо в глаза. Под ледяным взглядом немолодая женщина сникла и не смогла вымолвить ни слова. В конце концов лишь крепко-крепко сжала руку сына, которого ждало наложение швов.
Хан А долго смотрела на эти сомкнутые руки, потом взяла иглу.
— …
В детстве она, скрипя зубами, засыпала рядом с мальчишкой, поклявшись: попадись ей эта женщина — набросится, невзирая на возраст, и выдерет ей все волосы до единого. Сколько было таких ночей.
Что, встреться они однажды, — повыдирает ей все патлы. Так она хорохорилась перед ним и распевала это как песню.
А теперь, Гук Ён, посмотри на меня.
Я сейчас зашиваю сына той женщины. Старательно накладываю швы, чтобы хорошо зажило. Никогда я так не жалела, что стала врачом, что повзрослела, как сегодня.
По чувствам — казалось, могла бы с ходу влепить пощёчину. Но тело, как ни странно, так не двигалось.
Вместо этого она слегка отвернула нижнюю губу Чон Ый Мина и ввела кончик иглы. И с каждым стежком в голове вихрем неслись сырые, необработанные слова.
Послушайте, аджумма. Зачем вы вообще велели ему ждать и не двигаться с места? Этот ребёнок, поверив одним вашим словам, ни на миг не выходил за пределы зоны. Только и ждал, днём и ночью, человека, который его бросил. Уж если так — не появлялись бы больше никогда; а Чон Ый Мин, этот паршивец, — это ещё что такое?..
Вы хоть знаете, аджумма, с чего это ваш сын зовёт До Гук Ёна своим хёном? До Гук Ён с семи лет выживал в стёртой зоне один, без единой родной души.
Теперь, когда он вырос в героя S-ранга, стало завидно? Мой муж — не трофей, которым мелкий щенок козыряет разок ради форса. Он ему не хён, а чужой человек. И не голову задирать да набиваться в знакомые надо, а вежливо подчиняться старшему по званию.
Руки дрожали, на лбу выступил пот. Впервые каких-то несколько стежков отняли столько душевных сил. Хан А завязала узел и коротко обрезала нить ножницами.
— Шрама не останется.
Хан А, глотая горькую усмешку, подняла голову.
— За последнее время я никого не зашивала так старательно и бережно.
Женщина, вконец оробев, лишь низко склонила голову. При виде этого Чон Ый Мин взвился: «Ну ма-ама!».
— Тогда зови па-у, папу!
Когда этот по-прежнему невоспитанный оболтус поднял крик, женщина снова шлёпнула сына по ноге и склонила голову ещё ниже.
Глядя на эту макушку, Хан А вдруг обессилела. И в голове, что вот-вот готова была лопнуть, всё незаметно улеглось.
Как ни ненавистен, как ни противен ей был этот человек, а сказать по-настоящему хотелось, кажется, только одно… И у Хан А вырвался сухой-пресухой смешок.
— Я сделала так, чтобы у вашего сына не осталось шрама, — и хочу, чтобы вы поступили так же. Гук Ён с самого детства жил изо всех сил — храбро, не сдаваясь и не отчаиваясь. Так что по дороге… если увидите его. Один лишь раз…
* * *
Услышав, что процедуры окончены, До Гук Ён тут же помчался по коридору.
Чон Ый Мин всё ныл, что больно; женщина, похлопывая сына по спине и увещевая, увидела бегущего навстречу мужчину — и внезапно остановилась.
Чон Ый Мин снова окликнул: «Хён!» — и в глазах его лоснилась жадность. Перепуганная женщина поспешно схватила сына за руку и дёрнула к себе.
— !..
Но До Гук Ён пронёсся мимо, как ветер. Не удостоив этих двоих даже мимолётного взгляда, он исчез — так, будто миновал стену. Ни приветствия, ни колебания, ни сожаления.
Вздрогнувшая женщина неотрывно смотрела в широкую спину ребёнка, которого когда-то бросила. Тот день, когда она оставила его в стёртой зоне и повернулась уйти одна. Она старалась не оглядываться, но когда всё же обернулась — ребёнок, уже далёкий, как точка, сжимал кулаки и упрямо смотрел только на неё. И тогда, и теперь женщина с трудом заставила себя опустить голову.
А ребёнок, с которым спустя годы они встретились вновь, — уже совсем взрослый — смотрел сверху вниз на неё, погребённую под обломками у Гейта.
Лицо было бесчувственным. И всё же взгляд, дрогнувший на мгновение, её, кажется, точно узнал…
А я его в тот миг не узнала.
Не распознав в эспере перед собой того самого сына, которого когда-то безжалостно бросила, женщина лишь прижимала к себе восьмилетнего Ый Мина и рыдала: спасите сначала ребёнка. Плача, умоляла его.
— Не меня — сначала моего ребёнка спасите, эспер-ним, умоляю!..
Уши были повреждены — она ничего не слышала. Под раздирающий звон в ушах она молила явившегося перед всеми спасителя. Вымаливала, не ведая, к кому взывает.
— Со мной всё хорошо, раньше меня — сына, сына моего сначала вытащите!..
Какое лицо было тогда у того эспера, она не помнила: от взметённой пыли резало глаза.
Помнила лишь, что он — в точности как герой, которого вечно показывали по телевизору, — протянул обе руки и принял ребёнка.
— Спасибо… Эспер-ним, огромное спасибо!.. Я не забуду этой милости!.. Правда, спасибо…
Вскоре мутная пыль рассеялась, и улыбка, рассыпавшаяся белизной, показалась ей тогда просто красивой — и только.
— …
Женщина вновь смотрела вслед вмиг отдалившемуся мужчине, которому уже перевалило за тридцать. Теперь его шаг безудержно вёл туда, где была его жена.
И тогда в памяти замерцал голос той холодной на вид докторши: она, будто через уязвлённую гордость, кусала нижнюю губу — и всё же через силу просила:
— Один лишь раз. Нашего Гук Ёна… вы не могли бы тоже взять за руку?
— Простите. Я знаю, насколько это бессовестно с моей стороны, поэтому так — не смогу… Просто… это Ый Мин один всё помнит. Когда-то эспер До Гук Ён нас спас. Простите. Больше мы не увидимся.
Др-р-р.
Дверь резко отъехала, послышались чьи-то шаги, но Хан А не подняла головы. Пустая, безлюдная медчасть.
Отправив Чон Ый Мина, она, навалившись на врачебный стол, долго переводила дыхание. Лицо глубоко пряталось в сложенных руках.
— Кто тебя так?
Наконец мужчина, опустившийся на корточки у её ног, потряс её за плечо. От знакомого запаха тела Хан А судорожно втянула воздух.
И всё же чувство, которому не было выхода, запоздалой волной накрыло грудь. Когда она молча поднялась и вышла из медчасти, До Гук Ён безмолвно двинулся следом.
— Сейчас не ходи за мной. Что бы ты ни сделал, это чувство, похоже, не разойдётся. Не подходи.
— Не хочу.
Руку тут же перехватили.
Его лицо напротив было полно тревоги. Взгляд, дотошно обшаривавший лицо Хан А, был взвинчен до предела.
Хан А на миг прикусила нижнюю губу добела.
Как же не хочется произносить это вслух…
— Слушай. Ты когда-то… встречал маму?
— Случайно. На месте Гейта.
Ответ вышел на удивление легко. И от него жар словно ударил в самую макушку. Надо же было встретиться — и где, на месте катастрофы?
— Такое важное!.. Почему ты мне не сказал?
— Взрослый мужик, который до сих пор говорит о маме, — это уже само по себе диагноз. Такую убогую историю рассказывать при тебе не хотелось.
— Не отговаривайся!
— Правда. Или надо было — тебе, красиво улыбающейся, — сказать, что я встретил её и настроение у меня расхуячено вдребезги?
— Надо было! Мне — надо было!
Хан А с окаменевшим лицом закричала:
— Это же значит, что в самый одинокий твой час я, не зная, просто прошла мимо! Я до сих пор даже не догадывалась!
От яростно взорвавшегося голоса До Гук Ён на миг опешил, потом притянул её к себе, будто утешая. Хан А резко вырвала руку. Тогда он тихо проговорил: «Да пустяки это», — и провёл большим пальцем по её горячему лбу.
— Я и тогда был с тобой.
До Гук Ён встретился с ней глазами и широко улыбнулся.
— В тот день ты говорила, что анатомия, которую вы только начали проходить, ужасно интересная, трогала меня и тут, и там, а потом уснула у меня на коленях. Мне ничуточки не было одиноко.
