Шум пропеллеров стоял оглушительный. Мун Га Гён, скривившись, прокричала: «Что-о?!», не в силах разобрать ни слова. Стоявший рядом эспер, нахмурившись, рявкнул вместо Хан А: «Она спрашивает, как давно оно у вас!». Слух у эсперов был, мягко говоря, слишком чутким.

Тогда Мун Га Гён что-то коротко крикнула прямо в ухо своему эсперу. Мужчина дёрнул бровью, недовольно проворчал что-то себе под нос, а затем, даже не глядя на Хан А, гаркнул во всю мощь своих лёгких:

— Блядь, с двадцати семи!

Эта единственная фраза, пробившаяся сквозь рёв лопастей, отчётливо вонзилась в уши Хан А.

С двадцати семи…

Именно тогда начали понемногу проявляться симптомы срыва. Его показатели стали нестабильными, и он начал получать инъекции гайдинга…

Заметив, что Хан А застыла и молчит, эспер раздраженно скривился и с силой захлопнул дверь вертолёта.

— Ха. Гук Ён. Какое ещё к чёрту завещание.

Хан А нервно разорвала конверт. Как она и предполагала, внутри оказался всего один жалкий листок бумаги.

Её ледяной взгляд медленно заскользил по строчкам.

Поскольку он никогда толком не ходил в школу, в его почерке сквозила какая-то неловкость. Но, видимо, свято веря, что для красивого письма нужно писать как можно медленнее и старательнее, До Гук Ён с усилием выводил каждый штрих.

Следы отчаянных попыток писать ровно и чрезмерный нажим ручки. Это было похоже на старательную каллиграфию из школьного учебника. Внезапно в груди больно защемило. Завещание оказалось до нелепости коротким. Всего две строчки.

«Если мне повезёт и моё тело можно будет опознать, прошу передать его туда, где оно принесёт пользу»

Словно кто-то с размаху ударил её по затылку. Хан А с остервенением прорвала ногтями аккуратный почерк.

На неё накатило странное чувство поражения. Уж лучше бы написал, чтобы я сама тебя оперировала. Написал бы, чтобы я разобрала тебя на части, почему нет. Почему бы тебе просто не вырвать мне сердце.

С ледяным лицом она долго, безжизненно смеялась, а затем разорвала завещание в клочья и развеяла по ветру.

Как можно так сильно ненавидеть того, кто тебе так дорог? Осознание этого было настолько мерзким и горьким, что она судорожно глотнула воздуха. Впервые она ненавидела его за то, что он заставил её понять собственную мать, и ненавидела саму себя.

— …

Заставить меня высчитывать время твоей смерти у всех на глазах, а своё тело пожертвовать куда-то ещё?

Я тебя совсем не знала, Гук Ён. Видимо, я так ничего и не поняла. Ты был таким горячим, когда мы занимались сексом… А за моей спиной, значит, думал о таком.

— Ха-ха…

Хан А смеялась и смеялась, словно лишившись рассудка. Полы её рубашки и волосы безумно трепал ветер.

С чего бы тебе умирать. Гайд нашёлся, так с чего тебе умирать? Уж прости, но я не дам тебе так просто сдохнуть.

Вон Се Джин, видя, как Хан А мелко дрожит плечами, побледнела как полотно.

«Мне кажется, доктору Ли Хан А тоже не помешало бы стать немного погорячее».

Сквозь пронизывающий, как иглы, ветер, в памяти вдруг всплыли слова профессора Сон.

Профессор. То, что у меня сейчас глаза горят от ярости, — это считается за «погорячее»?

— Директор! Директор Чан!

В этот момент, словно по волшебству, раздался голос самой Сон Ин Гён. Дверь на крышу распахнулась настежь, и пока несколько человек в спешке выбегали наружу, сквозь гул прорезался её отчаянный, почти металлический крик. Хан А медленно повернула голову. Это и правда была профессор Сон.

По мере того как люди из списка прибывали один за другим, военный, дежуривший у вертолёта, проверял их личности и запускал внутрь.

В объятиях Сон Ин Гён сидел маленький ребёнок. От силы лет пяти.

Увидев это, директор Чан Сын Тхэк цокнул языком и попытался пройти мимо неё. Сон Ин Гён вцепилась ему в руку.

— Директор Чан! Мы так не договаривались! С чего вдруг теперь нельзя с семьёй? Вы же чётко сказали, что можно, что моя дочь сможет полететь со мной!..

— Ты что, не видишь, что происходит?! Тут на одного человека места не найти!

— Тогда зачем вы с самого начала говорили, что мы полетим вместе!.. Я поверила вам на слово и передала все медицинские карты пациентов, которые вы просили!..

— Отпусти. Нет времени на эту чушь!

— В изоляторе!.. Я оставила там доктора Ли Хан А, хотя это была моя обязанность!.. Я трусливо свалила всё на неё и сбежала! И всё ради того, чтобы выжить, чтобы выжить самой и спасти свою дочь!..

— Хватит нести бред. Так ты летишь или нет?

Чан Сын Тхэк холодно вырвал руку и первым поднялся на борт. Профессор Сон кричала что-то ему вслед, но рёв вертолёта поглотил её слова. Её губы лишь беззвучно открывались и закрывались в пустой надежде.

Ребёнок, ничего не понимая, маленькими ручками теребил растрепавшиеся волосы матери.

Было видно, как профессор Сон обхватила лицо дочери обеими руками и прижалась дрожащими губами к её уху.

Девочка, словно отказываясь, упрямо вцепилась в край маминой одежды. Профессор Сон замерла на долгое время, затем ладонью смахнула свои слёзы, а потом дважды утёрла слёзы дочери.

И, вытянув руки, толкнула вглубь вертолёта одного лишь ребёнка.

— …

Хан А медленно отвернулась. Всё тело так ныло, что стоять было уже невмоготу.

Да уж. Все мы по уши в дерьме.

Мы так сильно любим, что в итоге причиняем самую сильную боль тем, кого любим больше всего.

Поэтому страдать в одиночестве — такова цена любви. Это условие касается всех без исключений.

Вертолёт с оглушительным рёвом медленно оторвался от земли и взмыл в небо.

— Наверное, перед смертью положено говорить что-то пафосное… но в голову вообще ничего не лезет.

Несколько вертолётов то садились, то взлетали с разных точек крыши, снова снижались и снова набирали высоту.

Когда скрылась последняя машина, город, который ещё недавно кипел от шума и паники, погрузился в сверхъестественную тишину.

Боль, начавшаяся в животе, теперь пульсировала до самой макушки, тупо придавливая всё тело. Хан А бессильно уронила голову. Испуганная Вон Се Джин обхватила её лицо ладонями и потерянно пробормотала:

— Это же какая-то шутка… Не может быть, чтобы вся моя жизнь закончилась концом света меньше чем через сутки после того, как меня поставили в пару к S-рангу…

Хан А, не открывая глаз, слабо усмехнулась. Нет, конечно. Мы ещё долго-долго проживём.

Стоило закрыть глаза, как перед ней возникало только лицо Гук Ёна. Она и сама понимала, что дело плохо.

Поэтому она болтала ещё больше, чтобы отвлечься. Ведь я всё равно снова окажусь на линии старта.

— Вон Се Джин… что вы любите есть?

— Не пугайте меня так.

— Когда вернёмся домой… я буду готовить вам много вкусного.

— Ох… Доктор, что же делать…

— Если мы не будем о чём-нибудь говорить, у нас лица сведёт от холодного ветра, так что просто отвечайте.

Голос Хан А стал твёрже, и Вон Се Джин послушно ответила:

— Пельмени... Люблю варёные и жареные. И ещё соевый соус с уксусом. Мне нравится макать их туда… а если ещё и острого перца добавить, вообще супер. Вам правда это так интересно?..

— Пельмени… Я накормлю вас ими так, что смотреть на них не сможете. Значит, вам придётся пожить с нами минимум лет пятнадцать.

— Ой, нет. Это как-то…

— А что такого особенного в хорошей смерти?.. Дожить до седин и умереть вместе — вот это хорошая смерть. До Гук Ён этого не понимает. Что это за любовь такая, о которой он твердит? Думаете, сила любви сильнее старения клеток?

— …

— Непреложная истина этого мира — не любовь, а старение. И пообещать состариться вместе — это куда более ответственно. Смотреть на морщины друг друга до самой смерти.

— По-моему, это тоже как-то не очень…

Хан А схватилась за бок и поморщилась. После каждой фразы боль в животе заставляла её переводить дух. Казалось, внутри всё ещё застрял кусок раскалённого металла. Она не прикусывала язык, но во рту стоял стойкий привкус железа.

Время подглядывать в ответы таяло на глазах. Внезапно ею овладела спешка.

— С пельменями разобрались. А какие слова вы бы хотели часто слышать, живя с нами?

— …

— Ну, знаете, слова, которые всегда придают сил или согревают душу. Должно же быть что-то такое у вас, Се Джин.

— Просто когда меня называют по имени.

— А. У вас красивое имя, Вон Се Джин. Что-нибудь ещё?

— «Ты охуенно особенная».

О. А вот об этом я намекну аджосси До Гук Ёну. Он, конечно, материться не мастер, но зато очень нежный. Хан А кивнула. И тут же с хрипом закашлялась.

Ей показалось, будто её вырвало, но она ничего не почувствовала. В глазах потемнело. Перепуганная Вон Се Джин позвала её: «Доктор?», но отвечать не было сил.

— Я… вообще-то не из тех, кто часто злится. Мне проще сделать замечание, ведь на гнев нужно тратить энергию. Вот перевалите за тридцать — поймёте. Сил вообще нет. Постоянно чувствуешь себя уставшей, постоянно хочется прилечь. И всё же… я так давно не была в таком бешенстве. Мы женаты больше десяти лет, а это что-то новенькое.

— …

— Я просто в ярости, вот что я хочу сказать.

Сознание, за которое она цеплялась из последних сил, ускользало всё дальше.

— Се Джин. Как думаете, медовый месяц и измена могут существовать одновременно?

— Не нужно втягивать меня в ваши семейные разборки…

Се Джин, я отдам тебе всё, что у меня есть. Но всё-таки…

Д-р-р-р-р. Откуда-то издалека начала нарастать мощная вибрация, похожая на подземные толчки. Сначала показалось, что это иллюзия, но ограждение крыши уже мелко дрожало.

— Гук Ён идёт. Когда мы встретимся снова… нужно будет постараться не влепить ему пощёчину первым делом.

Сквозь частокол высоток к ним приближалась ослепительная вспышка конца света. Ударная волна взрыва, пожирающая город, неумолимо накатывала издалека.

Ну наконец-то.

Сквозь веки, залитые ослепительным светом, мелькнула эта мысль.

— !..

Должно быть, это сияющее солнце, так похожее на тебя.

Я в порядке.

Наши прошлые неудачи накопились и…

Этот мир снова вернёт меня к тебе.

И в тот момент, когда мир обрушился в ослепительной белизне, сквозь угасающее сознание Хан А почудилось, будто кто-то тихо прошептал:

— Но, доктор, почему вы притворяетесь, что не знаете меня?