Алессандро не целился в неё из револьвера и не готовился к бою. Он лишь молча смотрел, словно оторванный от реальности. Когда он, не оказав ни малейшего сопротивления, принял её удар, Ривер почувствовала легкий диссонанс.

У него не было сил даже устоять на ногах. Он не упустил момент для защиты, а скорее намеренно принял удар. Эта беспомощность лишь сильнее разжигала ярость.

В прошлый раз Алессандро тоже сначала поддавался, а потом раздавил её своей подавляющей силой. Если он решил, что может позволить себе пропустить один удар из-за своей самоуверенности, то сегодня она собьет с него эту спесь.

— Сукин сын...!

Она с силой врезалась плечом в его пошатнувшееся тело. Одного удара хватило, чтобы Алессандро бессильно рухнул на пол. Даже когда она грубо оседлала его распластанное тело, он, казалось, и не думал её отталкивать.

То, как он лежал, безвольно раскинув руки и ноги, делало его похожим на жертвенного агнца на алтаре. Даже овца перед закланием сопротивлялась бы сильнее.

Почему ты не сопротивляешься.

Да кто ты такой.

Это ты виноват. Так почему ты ведешь себя так, будто ты мученик?

Гнев, не находя выхода, наконец взорвался. Ривер занесла кулак и изо всех сил ударила его. Золотистые волосы разметались по полу. Пока сыпались глухие удары, мужчина лишь глотал стоны.

Она била с такой силой, что её собственной руке было больно. Но казалось, если она не выместит на нем всю свою злость прямо здесь и сейчас, то сама рухнет и умрет.

Оттого, что она не могла справиться с этими невыносимыми чувствами. Оттого, что внутри накопилось слишком много боли.

Когда она почти рывком схватила Алессандро за грудки и приподняла, на неё одновременно обрушились и восторг, и ярость.

Наконец-то, наконец-то ты в моих руках.

На его лице уже проступали следы жестоких побоев. Покрасневшие щеки слегка припухли. Точеный нос чудом уцелел, но, видимо, она порвала ему щеку изнутри, так как в уголке губ проступила кровь.

— И почему же наш великий сотто-капо только и делает, что получает побои? Ты под кайфом, что ли?

Видя его в таком жалком состоянии, ей становилось тяжело дышать. И почему-то в груди щемило от боли.

Но это не было сочувствием. Просто её не устраивало, что тот, кого она пришла судить, ведет себя так вяло, словно уже на пороге смерти.

Если бы я растоптала и сломала его, когда он был в полном порядке, принесло бы мне это больше удовлетворения?

— Где витают твои мысли!

Она еще раз ударила его по покрасневшей щеке. В несколько раз сильнее, чем тогда, когда он безжалостно терзал её. Ривер, ненавидя то, как мелко дрожат веки мужчины, крикнула, требуя внимания:

— Смотри на меня, смотри мне прямо в глаза!

Она тряхнула его за воротник, и его голова мотнулась следом. Он закашлялся, видимо, подавившись кровью и слюной. Но даже тогда он послушно встретился с ней взглядом, словно верный пес, исполняющий приказ.

Разомкнув слипшиеся от крови губы, он произнес то, чего она никак не ожидала:

— Почему... ты не вернулась в Америку?

Сумасшедший. Тебя только что избили до полусмерти, а ты несешь такую чушь? Она уже собиралась выплеснуть на него очередную порцию ярости.

— Сандро!

Подоспевший Паоло закричал, увидев, как они сцепились в драке.

Ривер заскрипела зубами. Хоть она и забрала у него оружие, но если Паоло бросится защищать своего хозяина, с ним будет довольно сложно справиться, даже если Алессандро продолжит безропотно сносить удары.

Но, к её удивлению, прогнать его решил именно Алессандро.

— Не подходи!

Паоло замер в нерешительности у входа в церковь. Было видно, как тяжело он дышит, а его плечи вздымаются. В глубине души он наверняка хотел броситься к ним и оттащить её от Алессандро.

Неизвестно, понимал ли Алессандро чувства своей верной правой руки, но он снова приказал:

— Жди снаружи. Что бы ты ни услышал, ни в коем случае не заходи.

— Сандро, но...!

— Это приказ.

В его голосе звучала непреклонная решимость. В итоге Паоло, не смея ослушаться хозяина, покинул церковь.

Двери главного нефа снова закрылись, и здесь остались только Ривер и Алессандро. Только они вдвоем.

— ...Уходи отсюда быстрее, живо.

Он, словно сломанная кукла, только и твердил, чтобы она уходила. Чем чаще он это повторял, тем чернее становилось на душе у Ривер. Стиснув зубы, она прошипела:

— Не смей мне приказывать. Теперь я здесь главная, а не ты.

— Тебе нельзя здесь оставаться. Дальше будет только опаснее. Так что...

— И ты смеешь сейчас беспокоиться обо мне?

Костяшки пальцев, сжимавших его воротник, побелели. Было ли это чувство, не знающее тормозов, гневом, обидой или чем-то еще?

— Ты уже забыл, что со мной сделал? Кто довел меня до такого состояния!

От этих слов Алессандро замолчал. Своим молчанием мужчина признал свою вину. Эти сомкнутые губы лишь подлили масла в огонь ненависти Ривер.

Рука, сжимавшая рубашку, переместилась на его шею. Вложив всю ненависть, кипевшую в ней каждую секунду с той последней ночи в особняке, Ривер принялась душить Алессандро.

— Как ты смеешь говорить такое, разрушив мою жизнь!

Видимо, ему было больно, потому что он поморщился. Но мужчина и на этот раз не стал сопротивляться. Он лишь нащупал руку, сжимающую его дыхательное горло, и медленно, с силой попытался её оторвать.

— Ах... значит, получать побои ты согласен, а умирать не хочешь? Раз уж барахтаешься, мог бы и поумолять. Кто знает. Может, я убью тебя чуть менее болезненно.

Её язвительная насмешка оборвалась после одного-единственного слова Алессандро.

— ...Соль Ха.

В конце концов, обида, которую она подавляла гневом и прятала за сарказмом, вырвалась наружу.

Казалось, она задохнется от нахлынувших чувств. Он слишком хорошо знал, как убить Ривер, не прибегая к оружию или кулакам.

— Не называй меня этим именем!

Она наконец выхватила пистолет и приставила дуло к груди Алессандро. Казалось, её сердце вот-вот разорвется.

Как долго я мечтала об этом моменте.

Она бесчисленное множество раз клялась, что засунет ствол ему в ту самую пасть, что шептала сладкие слова любви и выплевывала ледяные оскорбления. Потому что она хотела вернуть ему всё, что он сделал с ней.

Но Ривер еще не получила ответов. И ей было обидно лишь от того, что придется оставить ему рот свободным, чтобы услышать, какую чушь он понесет.

— Отвечай. Зачем ты оставил меня в живых после того, как так растоптал? Еще и устроил этот цирк, чтобы отправить меня в Америку.

— ...

— Нет, ты вообще не должен был этого делать.

Она задала вопрос, который мучил её больше всего, но почему её губы и язык не могли остановиться? Холодный ствол пистолета с силой давил ему на сердце.

— Знаешь что? Блядь, мне было больнее не там, куда ты бил, и не там, куда ты так безжалостно вдалбливал свой член, а вот здесь.

Обида, дремавшая на самом дне её души, проснулась.

Она хотела выжечь в мозгу Алессандро каждую причину своей боли и страданий, объяснить, почему она проводила всё свое время без сна в безмолвном крике.

— То, что ты относился ко мне как к пустому месту, смотрел на меня как на мерзкое насекомое, нацепившее кожу Лили... вот что было по-настоящему ужасно!

Её отчаянный крик, отражаясь от стен церкви, разносился гулким эхом. Даже каменные стены, веками внимавшие лишь молитвам и церковным песнопениям, затаив дыхание, слушали этот крик души.

— Имя, статус — изменились лишь какие-то мелочи... неужели это было так важно? Настолько, чтобы так унижать и пытать меня?

Гнев, который юный Алессандро выплеснул на Соль Ха, мало чем отличался от тех ядовитых слов, что он извергал на кровати несколько дней назад.

— Убирайся к черту, в Америку или куда угодно, вместе со своими родителями-легавыми.

— Той, кем я дорожил, была лишь «гражданская» Лили Грей, а не «полицейская» Ривер Уинстед, проникшая ко мне, словно крыса.

Возможно, им было суждено лишь ранить друг друга. Злая судьба, когда они расставались в одинаковых муках при каждой встрече, но всё равно не могли отпустить друг друга и продолжали беззвучно рыдать.

— И всё же я думала, что мы хоть немного были искренни. Что в конце мы расстанемся, но чувства, которые мы дарили друг другу, хотя бы они... были настоящими. Но всё это было лишь моей глупой иллюзией.

Что я сделала не так.

— Зачем ты убил мою душу, но сохранил мне жизнь? Ты хотел, чтобы я всю жизнь жила в этом кошмаре по имени ты?

Почему ты бросал такие жестокие слова только Соль Ха?

— Почему ты так поступил, почему...

Её крики постепенно переходили в рыдания, но Ривер этого не замечала. Не замечала, как гнев сменяется грустью, а ненависть — тоской.

— Отвечай, Алессандро. Скажи хоть что-нибудь! Хоть как-то оправдайся!

Глядя на молчащего Алессандро, Ривер поняла одну вещь.

Этот ублюдок и сейчас не собирался её убивать. И дело было не в том, чтобы усыпить её бдительность — у него вообще не было намерений причинить ей вред. Хотя он вполне мог это сделать...

Он говорил, что презирает её, но не убил, а на вопрос «почему?» не отвечал. Эмоции, начавшиеся с бессилия, в итоге обернулись яростью.

Раз ты не можешь ответить, я заставлю тебя стать сговорчивее.

Ривер изо всех сил ударила его рукояткой пистолета. Глухой звук удара прозвучал пугающе жутко. Из разбитого лба ручьем хлынула алая кровь.

Безропотно принимая на себя жестокие побои, мужчина смотрел на неё взглядом, полным кротости. Внутри всё кипело. Но еще больше сводило с ума то, что она сама не могла выстрелить в того, кого так ненавидела, лишь потому, что он вел себя как раненый детеныш животного.

До какой степени я еще паду из-за тебя.

Но она не могла упустить этот третий шанс. Теперь Ривер — палач. Разве она не приняла решение? Что, если он покажет ей незабываемую, лучшую актерскую игру, она тоже уйдет со сцены без сожалений.

Вновь укрепив свою решимость, Ривер положила указательный палец на курок. Теперь конец действительно был близок.

— Скажи мне, Алессандро. Почему я не должна тебя убивать.

Ответ или смерть. Это был единственный оставшийся выбор.

Вскоре Алессандро, словно решившись на что-то, встретился с ней взглядом. Казалось, прошли сотни миллионов лет, прежде чем он произнес первые слова.

— Подожди... подожди еще немного.

В его голосе не было и следа холода. Лишь та же щемящая нежность, которую она когда-то слышала на пляже и лежа на ковре.

— У меня есть одно незаконченное дело. Дай мне немного времени. И когда я с ним покончу... тогда можешь перерезать мне горло, я не буду сопротивляться.

Разомкнув плотно сжатые губы, Алессандро произнес:

— Я убью своего отца... Антонио.