Последнее прощание было скромным. Это даже стыдно было назвать похоронами — просто помещение гроба в склеп. В последний путь усопшую провожали лишь священник, супруги-управляющие, Паоло, Дамиано и Алессандро.
Отец на похоронах не присутствовал. Для слуг это наверняка станет поводом для долгих пересудов, но Сандро считал, что так даже лучше. Было бы нелепо, если бы человек, обрекший мать на пожизненные страдания, бесстыдно заявился сюда.
— ...Соболезную.
Сказал примчавшийся по первому зову крестный скорбным голосом. Сандро должен был поблагодарить его за то, что он пришел, но язык не поворачивался. Алессандро лишь молча сжимал в руке мамину Библию.
О том, что кто-то вырезал страницы Библии, чтобы там идеально поместился револьвер, он узнал слишком поздно. Не нужно было проводить расследование, чтобы понять, кто это сделал.
Отец с самого начала не собирался давать матери свободу. Скорее всего, он просто хотел убрать с глаз долой женщину, чья полезность подошла к концу. Он ведь прекрасно знал: достаточно лишь слегка, совсем чуть-чуть подтолкнуть в спину ту, что и так стоит на краю пропасти, чтобы достичь своей цели.
Револьвер вернулся внутрь Библии. Паоло предлагал избавиться от оружия, но Сандро настоял на том, чтобы оставить его себе. И не потому, что это была последняя вещь, к которой прикасалась мать. А для того, чтобы всегда помнить, кто несет ответственность за её смерть.
Алессандро посмотрел в гроб, где лежала мать. С нанесенным макияжем, возвращающим лицу живой цвет, одетая в красивое платье и утопающая в цветах, она казалась наконец-то обретшей покой.
Не забывай. Ты должен отомстить.
Кто-то заговорил рядом. До боли знакомый голос, который он больше никогда не должен был услышать. Вздрогнув от удивления, он повернулся и увидел рыжие волосы.
Ты ведь поклялся перед Богом?
С ним говорила его мать. С густыми, ухоженными волосами, румянцем на щеках и всё теми же синими глазами, не утратившими своего света. Она выглядела такой же прекрасной, как и до болезни, но от этого зрелища почему-то веяло жутью.
Он снова повернул голову и посмотрел в гроб. Настоящая мать спала с мирно закрытыми глазами.
...Ясно. Это то же самое, что и с Соль Ха.
Убей Антонио. Не забывай о своем долге.
«Мать» стояла рядом с ним до тех пор, пока гроб, накрытый крышкой, не исчез в склепе. Бесконечно, без остановки шепча ему убить отца.
Большую часть её вещей сожгли. Над задним двором виллы еще долго поднимался дым. Лишь несколько вещей Алессандро не решился уничтожить. Письма, четки, серебряный медальон — вещи, служившие доказательством того, что Лукреция жила на этом свете.
Он спрятал их в деревянную шкатулку, которой она дорожила. В месте, о котором знали только он и матушка.
Казалось, если он этого не сделает, то просто не выдержит.
Не прошло и недели после похорон, как Антонио снова вызвал сына в особняк.
Лицо Марты, передавшей эту скорбную весть, было омрачено. Она понимала, чего хочет молодой господин, но ослушаться приказа босса было невозможно.
— ...Передайте, что я еду.
Видя её лицо, он не мог сказать, что не поедет. Он не хотел, чтобы эти добрые люди, так заботившиеся о них, пострадали из-за него. Алессандро молча собрал чемодан. Одежда, обувь, несколько книг, которые он привез из особняка. Сборы скромных пожитков не заняли много времени.
Услышав, что присланная отцом машина прибыла на виллу, он уже собирался выйти за дверь, когда громкий лай становился всё ближе, и к нему подбежал Ноче.
— Ноче, успокойся. Сидеть!
По команде «сидеть» Ноче мгновенно опустил зад на пол, словно и не буянил только что. Глядя на его отчаянно виляющий хвост, Алессандро снова взялся за ручку чемодана, которую на мгновение выпустил из рук.
— Ему, наверное, грустно расставаться с молодым господином.
Марта и Сильвио, вышедшие его проводить, издали печальные смешки. Пока водитель укладывал багаж в багажник, Сандро вдоволь нагладил Ноче по голове.
— Мне тоже не хочется расставаться.
Теперь, когда ни Соль Ха, ни матери не было, Ноче остался единственным, кого он мог обнять и одарить безусловной любовью.
— Я приеду снова. Так что веди себя хорошо, пока меня не будет, договорились?
Алессандро понимал. Что жизнь на вилле — это самый лучший подарок, который он может сделать Ноче. Он не мог тащить ни в чем не повинного пса в опасное место ради собственного эгоизма.
Отряхнув руки от шерсти, он уже собирался сесть на заднее сиденье, когда обнаружил, что место уже занято проворным гостем.
— ...Ноче, я же сказал тебе ждать здесь.
Неужели он больше не хочет разлучаться с хозяином? Ноче тихо заскулил, как в те времена, когда был щенком.
— Вылезай скорее, мне нужно ехать.
Сильвио принес поводок и попытался его вытащить, но как бы он ни тянул, Ноче и не думал выходить из машины. Упрямство взрослого ротвейлера оказалось не по зубам даже взрослым мужчинам.
Когда Сильвио и водитель вдвоем попытались вытащить пса силой, Ноче громко гавкнул. Это прозвучало как мольба не бросать его, и в итоге Алессандро крепко обнял упрямца.
По возвращении в особняк жизнь потекла по-старому. К его удивлению, Антонио никак не отреагировал на слова Сандро о том, что он оставит Ноче у себя.
Для Алессандро, который снова страдал от изнурительных тренировок, единственной опорой оставались Ноче и Соль Ха. Мать появлялась лишь изредка, требовала отомстить или осыпала отца проклятиями, а затем исчезала.
«Соль Ха» и «мать» всегда появлялись по очереди. Словно специально избегая друг друга. Пока Соль Ха смотрела на него полным тревоги взглядом, он не слышал голоса матери. И наоборот, когда шептала мать, Соль Ха не было видно, и лишь позже она нерешительно подходила к нему.
Единственным, кто оставался с ним постоянно, не исчезая, был Ноче. Когда он лежал в постели, а теплый комок шерсти утыкался ему в бок, ему даже не снились кошмары.
Если бы я только знал, чем закончится мое детство, я бы немедленно отослал Ноче обратно, пусть даже обрекая себя на невыносимое одиночество.
***
Когда ему исполнилось пятнадцать, отец вызвал Сандро во внутренний двор и начал разговор с таких слов:
— Все говорят, что у тебя талант, что бы тебе ни поручили — ты всё схватываешь на лету.
Видимо, это было мнение других членов организации, которые его тренировали. Но вряд ли отец вызвал его, чтобы просто похвалить. Пока Сандро молчал, сохраняя бдительность, Антонио легко рассмеялся.
— А ты стал сообразительнее. В любом случае, тренируя тебя, я тоже не раз оставался доволен. Но знаешь, есть еще одна вещь, о которой все говорят в один голос. Знаешь, что это?
— ...Нет.
Знакомое чувство тревоги скользнуло по коже. К чему он клонит?
— Что ты слишком мягкосердечен. Говорят, в самый решающий момент ты не можешь нанести смертельный удар.
— ...
— Чтобы перейти на следующий уровень, ты должен это преодолеть. Поэтому я кое-что подготовил.
Антонио внезапно хлопнул в ладоши и кивнул за спину Алессандро. Сандро рефлекторно обернулся, и его лицо побелело.
К ним шли двое крепких мужчин из организации. Один держал на поводке Ноче, а другой подталкивал в спину экономку, которую он знал долгие годы.
— Вижу по твоему лицу, что нужны объяснения, сынок. Мне и самому интересно. Какой выбор ты сделаешь...
Будь проклят мой мозг, который всё понял, даже не дослушав. Было совершенно ясно, что отец собирается отпустить живым только одного из них — либо Ноче, либо экономку.
Приоткрытые губы мелко задрожали. Казалось, этот человек точно знает, как причинить ему самую сильную боль, и специально устраивает всё именно так.
— Выбирая между человеком и собакой, обычно выбирают человека. Ну так что, как поступишь ты? Ноче, которого ты так опекаешь? Или экономка, которая всё это время преданно выполняла свои обязанности?
— ...Я отказываюсь.
Ноче, который несколько лет был рядом с ним и утешал его, и экономка, которая, пусть и не так, как Марта, но была добра к Сандро. Как я могу сметь «выбирать» чью-то жизнь? Обе жизни были одинаково важны.
— Ну, тогда ничего не поделаешь. Придется убить обоих.
— Отец!
Несмотря на крик Алессандро, Антонио даже бровью не повел. Напротив, он пожал плечами, достал пистолет и начал крутить его на пальце. Словно готовясь выстрелить в любой момент.
— Я не шучу. Как раз и патронов хватает. Раз уж ты тратишь мое время впустую, я должен получить за это соответствующую плату.
Бедная экономка, не в силах вымолвить ни слова, лишь тряслась от страха. Встретившись с её взглядом, молящим о пощаде, Алессандро низко опустил голову, словно преступник.
Зрение постоянно затуманивалось. А ведь я думал, что уже разучился плакать.
Выбор был предопределен с самого начала. Его горящий от подступивших слез взгляд обратился к черному псу. Судя по высунутому языку и частому дыханию, он, видимо, до этого вдоволь набегался.
Глупый Ноче. Ничего не понимая, пес лишь преданно смотрел на хозяина блестящими глазами и удивленно склонил голову набок.
Антонио с интересом наблюдал за тяжелыми шагами сына. Каким бы ни был выбор, исход был предрешен, так что никакого напряжения не было. Рука Алессандро коснулась шеи, головы и подбородка Ноче.
— Ноче, Ноче...
Решение было принято, но дрожь не унималась. Ноче же просто радостно затряс головой, завилял хвостом в ответ на ласку хозяина и, в конце концов, всем телом прижался к Сандро.
Сквозь пелену слез он увидел Соль Ха. Её лицо было таким, словно она вот-вот расплачется.
Прости, прости меня. Прости, что не смог защитить Ноче.
Сколько раз я повторял это про себя? Рука, нежно гладившая крупную голову собаки, в одно мгновение стала пугающе жесткой.
Хрусть. С глухим звуком Ноче в его объятиях обмяк.
И снова, опять... в конце концов, это снова моя вина. Как и со смертью Соль Ха и матушки.
— Рациональный выбор.
Вслед за этим пространство оглушил смех отца. Словно испытывая огромное удовлетворение, радость или облегчение, он громко расхохотался, похлопал Сандро по плечу и ушел.
Лишь убедившись, что вокруг никого нет, Алессандро дал волю слезам. Звуки беззвучного плача, похожие на икоту, застряли в горле.
Ноче, Ноче, Ноче, Соль Ха, матушка, Соль Ха...
Ему казалось, что призрак Соль Ха обнимает его, но в этих объятиях не было ни капли тепла. Лишь остывающее тело Ноче в его руках служило доказательством этой жестокой реальности.
...Я убью тебя.
Отчаяние сменилось отчаянной решимостью, а рыдания вскоре переросли в ярость. В глазах Алессандро, обнимающего безжизненную собаку, постепенно разгоралось пламя.
Отец. Иль Дьяволо. Антонио Раньери.
Я клянусь, что обязательно убью тебя собственными руками.
