Здесь я должна была бы петь сладкую песню о любви. Желая, чтобы этот мужчина, чья жизнь была полна горечи, хоть ненадолго почувствовал сладость.

— Я сделаю так, чтобы ты каждый день чувствовала: всё хорошо.

На его красивых губах заиграла улыбка. Сегодня мне уже не уснуть. Пах мужчины неудобно упирался мне в низ живота. Да. Что с того, если я сегодня не посплю? Я прекрасно знала, чем всё закончится, но всё равно обвила руками его шею — я тоже та еще штучка. И кто бы мог подумать, что любовь так вредит здоровью.

***

В дорамах женщина после первой ночи просыпается, сладко потягиваясь. Пение птиц, утреннее солнце, освещающее белоснежные простыни, вовремя звенящий будильник — всё это красиво подсвечивает главную героиню. В те времена, когда я еще не знала мужчин, я мечтала именно о такой первой ночи.

Поздно проснуться, начать день с чашечки кофе. Вести взрослый разговор с мужчиной, с которым кувыркалась голой, держа в одной руке новостной журнал. В моих фантазиях главный герой за мгновение ока переодевался в идеальный костюм. Видимо, в глубине души я надеялась, что партнер, с которым я проведу ночь, окажется джентльменом.

— Джи Он. Вставай.

Однако прикосновения, которые меня разбудили, ощущались совершенно иначе. Руки мужчины, воздвигшего стену между собой и вежливостью, мяли мою поясницу. Невозможно забыть и то, как он попытался перевернуть моё выжатое как лимон тело, чтобы поцеловать. Сначала калечит, потом лечит. Похоть мужчины, от которого исходил лишь аромат апельсина, проявилась в виде массажа ног.

— Зачем ты трогаешь мои бедра...

— Проснулась?

Разве в таком состоянии проснешься? — хотелось ткнуть в него пальцем. Но у меня не было сил даже пошевелить им, поэтому я едва смогла сфокусировать взгляд. Постепенно зрение прояснилось, и передо мной предстали синее полотенце, мужчина и его влажные волосы. И его обнаженный торс — видимо, он только что вымылся шампунем или мылом с тем же ароматом. Тот самый полуголый вид, на который я досыта насмотрелась прошлой ночью. Разница была лишь в наличии штанов и полотенца.

— Я еще посплю. Который час...

— Четыре.

— Утра?

— Дня.

В тот момент я поняла, что от сильного испуга может перехватить дыхание. Закашлявшись, словно поперхнувшись, я изо всех сил попыталась приподнять торс. Мужчина придвинулся вплотную и стал мне помогать. Он спокойно поддерживал мою шатающуюся спину. Волосы, торчащие как воронье гнездо, и ломящая боль в мышцах — это еще полбеды. Пропущенные лекции, подработка в кафе — сорванных планов было не счесть. Стоило подумать о том, что придется звонить и разгребать последствия, как в глазах потемнело.

— Дай мне... мой телефон.

— Зачем тебе телефон?

— Подработка. Начальница.

Мне было тяжело даже связывать слова, поэтому я отвечала короткими обрывками. Кто бы мог подумать, что я совершу прогул без предупреждения, о чем раньше только слышала. Моя рука зашарила по кровати в поисках телефона. В этот момент мужчина, который, казалось, был готов выслушать что угодно, сменил направление рук. Он взял не телефон, а обнял меня и поднял на руки.

— Ты чего...

Посадить меня на диван и натянуть на меня свою футболку — это еще куда ни шло. Но следующим местом, куда меня перенесли, оказался стол, над которым поднимался пар. Оставив меня в недоумении, мужчина взялся за сковородку. Во сколько же он, черт возьми, встал, чтобы успеть заняться готовкой? Мой взгляд задержался на его спине персикового оттенка. При каждом взмахе сковороды его рельефные мышцы подергивались. Кто бы мог подумать, что движения его мышц будут интересовать меня больше, чем еда, которую он приготовит. Я поспешно отвела свой порочный, развращенный за одну ночь взгляд.

— Джи Он.

— Да.

— Что будешь пить?

— ...Что угодно.

От голода я отвечала, посасывая пустую ложку. Мне было грустно оттого, что сегодняшний день казался совсем не похожим на первую ночь из моих фантазий. Разве не должны все пить кофе, говорить с идеальной дикцией и дарить друг другу сладкие, как сахар, улыбки? Как бы то ни было, я хотела выглядеть хорошо перед мужчиной. Я и представить не могла, что буду сидеть с мутным взглядом, растрепанными волосами и охрипшим голосом, похожая на жирафа с вывихнутой ногой.

Моя жизнь кончена.

Зачем я только совершила такой душераздирающий поступок, как прогул без предупреждения? Перед глазами маячили упущенная оценка «А» и разочарованное лицо начальницы. В то же время мужчина, словно вытянувший из меня все силы, готовил еду, напевая себе под нос. Судя по сбитому ритму и непонятному тексту, это была его импровизация. Эта бесконечная песня изменила атмосферу на кухне. Мои вздохи лопались, как мыльные пузыри. Пока он выкладывал яичницу, добавилась новая песня. Мужчина, наверное, даже не подозревал, что поет с таким воодушевлением. Ведь это была песня, которую он пел, опьяненный атмосферой второй половины дня и собственными чувствами.

— Ян Джи Он ест только красивое.

Хоть я и выглядела так себе, обращались со мной как с принцессой. На ужин были решены крем-суп и сэндвичи с яйцом. Выключив конфорку, мужчина, пританцовывая, подошел и сел на свое место. В его руках, ставивших на стол поджаренный на сливочном масле хлеб, тоже чувствовался ритм.

— Ешь побольше. И постарайся доесть всё.

— Хорошо.

Не желая портить ему настроение, я послушно положила яйцо на хлеб. Песня собственного сочинения мужчины прекратилась в тот момент, когда я открыла рот. Секретарь, повар, певец — взгляд мужчины, сменившего уже три профессии, светился ожиданием.

— Ну как?

Откусив яйцо со вкусом соли и перца, я вспомнила о тете. Вдобавок, цифра в 150 миллионов прицепилась ко мне, как ярлык. Яйцо во рту казалось безвкусным. Ни соленый, ни сладкий сэндвич я медленно опустила на тарелку.

— Вкусно.

— Дать что-нибудь другое? Твенджан-гук?

— Вкусно.

— Выражение лица говорит об обратном. Не заставляй себя есть. Дать рис?

— Не надо. Очень вкусно.

— Или ты хочешь домой?

— Нет.

— Тогда. Я тебя раздражаю? Не разговаривать с тобой?

— Нет.

— Ян Джи Он. Я...

— Это из-за тети.

Как я могла сказать, что чувство реальности вернулось, как только мой желудок зашевелился? Да еще и перед мужчиной, который поет, опьяненный радостью первой ночи. Но его рот без остановки сыпал вопросами. Избежать этих вопросов, брошенных наугад в надежде, что хоть один попадет в цель, было сложно.

— Как ты думаешь, почему я прибежала к тебе домой в слезах? Тетя натворила дел...

Какая же я жалкая. Насколько скучна женщина, которая снова поднимает тему тети, устроившей весь этот сыр-бор в прошлом. Я даже не осмелилась заговорить о долге и просто откусила сэндвич. Надеялась, что мужчина снова испортит серьезную атмосферу каким-нибудь нелепым мычанием. Когда растекшийся желток испачкал мои губы, мужчина отложил свой сэндвич. Он небрежно вытер мне губы и вставил слово.

— Сколько там долга?

Видимо, слова «натворила дел» прозвучали для него как «влезла в долги». Это не ошибка, но и не совсем правда. Тем более, это не то, что следовало бы обсуждать с ним. Долг тети — это долг тети. Помогать ей — всё равно что лить воду в бездонную бочку. А чтобы заткнуть эту бездонную бочку, хватит и одной меня. Вместо того чтобы искать деньги, я планировала обратиться к адвокату. Хотела точно выяснить, отправят ли эти 150 миллионов тетю в тюрьму или нет. Если другого выхода не будет, ей придется сидеть на казенных харчах.

— Оппа, не бери в голову.

— Почему?

— Я, хоть и племянница, стараюсь об этом не думать. Зачем тебе переживать? Тетя... из-за этого дела хотела выдать меня замуж за сына директора фабрики. Но я сама со всем разберусь.

— Угу...

— Понял?

— И ты выйдешь замуж?

Мой взгляд, блуждавший где-то по столу, резко поднялся, словно меня схватили за грудки. В губах мужчины, на которые я не смотрела из неловкости, было зажато что-то белое. Это была незажженная сигарета. Сэндвич с яйцом лежал на его тарелке, как украшение. Его взгляд был холодным, но, кажется, он не дулся из-за моих слов.

— За кого? За тебя, оппа?

— За того парня. За сына директора.

— Если бы я собиралась, то сейчас бы заполняла заявление о регистрации брака. Зачем бы я сидела здесь и ела сэндвич? Дурак, что ли?

— Как красиво ты говоришь.

— Это ты заставляешь меня так говорить, оппа. После того, как ты так мучил меня всю прошлую ночь. Ты до сих пор не понимаешь моих чувств?

Взгляд, соскользнувший с сигареты, упал на меня, безвинную. Уголки его губ поползли вверх в улыбке, словно он забыл о том, что было прошлой ночью.

— Ян Джи Он.

— Что?

В тот момент, когда он произнес мое имя, его ноги под столом взяли мои в плен. Скрестив ноги, он заранее отрезал мне пути к отступлению. Мужчина, облокотившись грудью на стол и держа сигарету в зубах, сказал:

— Это сервис. Твои карманные деньги.

— Сервис?

В руке мужчины, создавшего эту напряженную атмосферу, был зажат черный прямоугольник. Он достал его из кармана штанов, которые носил как пижаму. Вскоре выяснилось, что черный прямоугольник — это кредитная карта. Кредитная карта, на которой честно и гордо выбито имя Чхве Джи Хана.

— Ты же хотела ходить в хагвон. На курсы английского. Вот, оплати их. Ешь, пей кофе, покупай красивую одежду.

Мужчина закончил говорить, многозначительно глядя на мою руку, которая даже не приближалась к карте. В его нахмуренных бровях читались одновременно и трепет, и тревога.

— ...А какой лимит?

— Столько, сколько сможешь потратить. Сколько бы ты ни потратила, я оплачу.

— Зачем?

— Не хочешь — не пользуйся. Мне же лучше.

— Нет, правда, зачем? Скажи мне. Что ты будешь делать, если я с ней буду транжирить деньги направо и налево?

— Транжирь.

— Оппа.

— ...Мы же станем семьей.

Наконец, выпустив сигарету изо рта, мужчина потер пальцем несуществующее пятно на столе. Переспали одну ночь, и он дает мне кредитную карту без лимита. Это моя жизнь так круто изменилась, или его жизнь пошла под откос? Мое обещание угостить его дорогой говядиной после того, как я устроюсь на работу, стало казаться довольно жалким.

— Мне впервые кто-то дает свою карту.

При слове «впервые» складка между бровями мужчины разгладилась. Его нога, качающаяся так легко, словно к ней приделали крылья, скользнула по моей щиколотке.

— Пойдем за покупками. Купим тебе белье. И пижаму. И шампунь для Джи Он.

— ...Ты так договоришься до того, что и долг тети захочешь оплатить.

На мою шутку нога мужчины резко остановилась. Я сказала это, подумав «а вдруг». Но чем дольше длилось его молчание, тем труднее мне было усидеть на месте.

— Почему ты молчишь?

— О чем ты.

— Я ведь не права?