Я до мелочей помнила лето, осень и зиму, проведенные с ним. Лицо, заливающееся улыбкой, как акварель, резкие, как его характер, движения ножа, холодный взгляд и снова — улыбка, подаренная мне однажды. Бесчисленные воспоминания, как звезды на небе, имели одну общую черту. Они были невинными, чистыми и неловкими. И мои, и его. Наверное, поэтому, даже став взрослой, я живу, обнимая эти воспоминания.

Но сегодняшний взгляд плыл против течения. Это было чувство, которого мы раньше не испытывали. Не помню, кто начал эту игру в гляделки.

Может, дело в шрамах, расцветших на его теле? Или в его взгляде, скользящем вниз от моих губ? Или в том, что его полуобнаженное тело совсем не вязалось с нежным именем «орхидея»?

Так или иначе, из-за наших взглядов, прикованных друг к другу, атмосфера накалилась. Более того, он приблизился ко мне непозволительно близко. Его приближение, хоть и осторожное, не было неприятным. Просто непривычным.

— Послушай.

— Да.

— Мне правда можно оставаться здесь?

В его глазах, тонувших в темноте гостиной, снова зажегся свет. Взгляд, ставший нежным, как у юноши, уже дал ответ.

— Да. Это дом, где мы живем с тобой, Джи Он. Оставайся каждый день.

— Врешь. Сам же дверь запирал.

Чмок. Я пока еще могла справиться с мужчиной, чьи поцелуи были неуверенными. Видимо, это значило: «Поцелую, только не дуйся». Осмелевший мужчина со второго раза начал целоваться медленно и тягуче. Губы, прижавшиеся с тихим звуком, сладко лизали и посасывали. Его рука, лежавшая рядом с моим бедром, то сжималась в кулак, то разжималась. Я даже перестала чувствовать мягкость дивана спиной. Не слишком ли затянулся поцелуй?

А ведь начала и вела первый поцелуй я. Но сейчас, запертая в его объятиях, я не знала, куда деть глаза, как новичок. Поцелуй стал глубже. Вес его тела ощущался как оружие. Ощущения отличались от тех, что были в океанариуме. Его губы, набиравшиеся опыта с каждой секундой, отпустили меня только после того, как трижды украли мое дыхание.

— Тогда, Джи Он...

— Перестань... так делать губами.

То, как он облизывал и прикусывал губы, пока говорил, дразнило меня.

— Считай, что это твой дом. И что это ты разрешаешь мне здесь ночевать.

Словно желая избежать вопросов и сомнений, он поцеловал меня и навалился сверху. Пока я теряла рассудок от поцелуев и жарких прикосновений, он поднял меня на руки. В наших отношениях никогда не было важно, кто прав, а кто виноват. Но мое великодушие, с которым я каждый раз прощала его выходки, тоже имело предел. Меня пугал именно этот предел. Мысль о том, что однажды чаша терпения переполнится, любовь остынет, и я буду изгнана из его сердца, заставляла сердце сжиматься. Я больше всего на свете не хотела этого.

— Это правда всё? Ты прятался дома, чтобы заставить меня понервничать?

Это значило: если есть что-то еще, лучше признайся сейчас. Я давала ему шанс быть честным, движимая любовью. Мужчина, несший меня в «комнату орхидей», встретился со мной взглядом. Мужчина, за которым нужно было часто приглядывать, чтобы он не увял, сказал:

— Да.

Это было равносильно признанию, что других причин нет. Что ж, придется поверить ему на слово. В тот момент, когда я обняла его за шею, дверь закрылась. В комнату с плотно задернутыми шторами лунный свет не проникал. Я смутно помню, когда именно мы оказались на кровати. В темноте, где не было видно лиц, его рука скользнула вниз. Словно зная, чего хочет, он начал теребить пуговицу на моих джинсах. Это была первая попытка. И очень неуклюжая.

— Хочешь раздеть?

Мужчина, скрывающий мой гнев своими шрамами, был до невозможности невинен. Я понимала, что так у него ничего не выйдет, но послушно наблюдала за направлением его руки. И, как я и ожидала, мужчина, который «расстегивал» пуговицу только взглядом, остановился.

— Сними сама.

— Я?

— Не знаю, как снять.

И еще рассмешил меня нелепой просьбой. Самой снять штани? Но, подумав, что это в стиле Кан Ы Тэ, я потянулась к пуговице. Как когда-то учила его орфографии, придется научить и раздевать женщину. Это было проще, чем гадать, что у него на уме.

— Протолкни пуговицу в петлю вот так.

В комнате, напоенной ароматом цветов, звучал только мой голос. Пальцы послушного ученика протолкнули пуговицу. Говорят, научишь одному — узнает десять. Способный ученик естественно опустил молнию.

— А дальше?

Наверное, надевать и снимать штаны для него проще простого. То, что он хотел узнать, — это не как снимать штаны, а таинство первой ночи мужчины и женщины. Вместе мы потянули джинсы вниз — с бедер, с икр. Получилось, что он раздет сверху, а я — снизу.

— Ты тоже снимай, оппа.

Он сжал мои джинсы в руке и не отпускал. Вдруг он встал на колени на кровати и потянулся к пуговице своих брюк. Лежа и любуясь им, я чувствовала себя главной злодейкой эпохи. Мышцы его торса, которые можно было бы назвать «здоровыми», напряглись. Руки, расстегивавшие пуговицу, дрожали, словно он решал сложную задачу. Даже расстегнув пуговицу, он не сводил глаз с низа живота.

Сгорая от любопытства, я приподнялась, как кобра. Глаза привыкли к темноте. Я скользила взглядом по чувственным линиям его тела.

— Почему только пуговицу расстегнул?

— Пойду помоюсь.

В его голосе, ответившем меньше чем за секунду, звучала тревога. Словно осознав, что делает что-то плохое, он опустил руку на одеяло. Только он один не понимал, насколько эротично выглядит, стоя на коленях с расстегнутой ширинкой.

— Тогда давай вместе.

— Не хочу.

— Почему?

Роли поменялись кардинально. Женщина должна была говорить: «Я буду только держать тебя за руку». Мужчина с сильной хваткой сжал одеяло так, словно хотел разорвать его.

— На сегодня хватит.

— А я не хочу.

— Ян Джи Он. Я старше тебя на год. Слушайся.

— Когда это мы решили, что будем слушаться по возрасту? Скажи лучше, почему не хочешь мыться вместе.

Это он поцеловал меня и уложил в постель. А я, как послушная овечка, сняла джинсы. Но, слушая его, кажется, будто ножницы у меня, а он — овечка, ждущая стрижки. Если у него нет хобби раздевать и укладывать спать, он должен был сделать следующий шаг. В шутку я вытянула ногу и положила ему на бедро. Из-за того, что он стоял на коленях, бедро казалось вдвое больше.

— Ты все еще моешься мылом?

— .......

— Серьезно?

— Не дразнись и убери ногу.

— А кто снял с меня джинсы?

— Ты сама сняла.

— Сваливаешь ответственность на меня? Поэтому сказал мне самой снимать?

— Хватит... Подожди, я в туалет.

Мужчина, стоявший в позе провинившегося, поспешно вскочил. Быстро застегнул пуговицу и молнию. Я тайком пошла за ним, пока он умывался сухими руками. Неожиданно подойдя, я обняла его за талию, когда он открывал дверь.

— Стой смирно.

Моя рука скользнула к ширинке пойманного мужчины. Ладонь ощутила что-то твердое и объемное. Мужчина, чей торс горел, выругался себе под нос. При звуке расстегиваемой молнии мышцы его спины дрогнули.

— Давай помоемся вместе.

Я тоже хороша — не умею сдерживать свой вредный характер, когда дело касается только его. И с возрастом это только усугубилось. Вздох мужчины, попавшегося в ловушку, стал глубже, когда моя рука скользнула под молнию.

— Или я выгоню тебя из дома. Ты же сказал, это мой дом?

Не то чтобы мне надоел мужчина, обращающийся со мной как с хрустальной вазой. Просто хотелось отомстить за то, что заставил ждать у двери, и заодно посмотреть на его реакцию. Выпрямившись и переведя дыхание, он перехватил мое запястье. Решительно убрал мою руку, словно не разрешая опускаться ниже.

— Ладно. Моемся.

Он поднял мою руку и обернулся. Только тогда я увидела. Мой взгляд упал на его пах, который кричал о дискомфорте. Я увидела то, что безобразно выпирало из штанов. Осознав серьезность ситуации, я сглотнула. Мы оба поняли, что именно он пытался скрыть.

— Идем мыться.

— ...Хорошо.

Его взгляд, потемневший, как и спальня, опустился ниже. Видимо, на мое белье. Только тогда мне стало стыдно — я действительно безнадежна.