Когда инициатива перешла ко мне, мое сердце, колотившееся так, что готово было выпрыгнуть из груди, немного успокоилось. Именно тогда мужчина, стоявший передо мной с опущенной головой и вытирающий мне слезы, начал казаться мне противным. Если уж так боялся моих слез, не стоило с самого начала делать больно. Значит, то, что он отвернулся и вел себя как другой человек, было лишь его коварным планом. Заперся в квартире и прятался, чтобы заставить меня понервничать. Разве я могу отдать свою гордость и глаза только потому, что скучала по нему? Я резко оттолкнула руку мужчины, пытавшегося стереть уже высохшие слезы.

— Сначала бьешь, потом лечишь? Сам же прятался, потому что видеть меня не хотел. А теперь вытираешь слезы, и думаешь, все станет как раньше?

— Сначала...

— Что «сначала»? Не надо мне ничего. Я иду домой.

Чтобы уколоть его совесть побольнее, я наговорила гадостей, которых на самом деле не думала. Видимо, решив, что раз он успокоил плачущую Ян Джи Он, то главная проблема решена, он, уже успев вытереть свои слезы, спокойно пошел на кухню.

— Сначала выпей воды.

Я пожалела, что показала ему все свои карты. Хоть я и грозилась уйти домой, он уже услышал слова: «У меня есть только ты». Теперь он тоже знал мое слабое место, и мои угрозы уже не действовали так, как раньше. Доказательством тому служило его спокойствие, с которым он открывал холодильник и доставал холодную воду.

— Зачем ты обманул меня?

В такой ситуации лучше было бить прямо в цель. Радость от воссоединения — это ненадолго. Если он думал, что все так легко сойдет ему с рук, он крупно ошибся. Сегодня я собиралась разобраться во всем досконально, пусть хоть головой об пол бьется. Скрестив руки на груди, я слушала, как он наливает воду. Кухня была недалеко от гостиной, но наши взгляды то и дело разбегались. Мой взгляд горел, как огонь зажигалки, а его — утонул в море молчания. Даже налив воды, он не выходил из своего последнего убежища — кухни. Белый свет лампы над его головой напоминал комнату для допросов. В конце концов я решительно направилась на кухню, чтобы вытащить его оттуда. Я остановилась там, где наши носки почти соприкасались.

— Если не скажешь, я правда уйду домой. Зачем ты так поступил?

Только тогда он поднял глаза и посмотрел на меня, медленно моргая. Лунный свет просачивался через незашторенное окно балкона. Лицо мужчины, который жил только при свете кухонной лампы, портя зрение, стало бледным, как лунный свет. Но голос его был не таким мягким, как луна.

— Потому что ты такая.

— Какая «такая»?

— Каждый раз предупреждаешь словами и действиями, что бросишь меня.

— Это потому что ты так себя ведешь. Ты заставляешь меня предупреждать.

— И что? В итоге бросишь меня?

— .......

— Любовь Ян Джи Он вот такая? Ты же говорила, что я для тебя все. Что тебе одиноко. Тогда ты должна быть еще более...!

Услышав слова «Любовь Ян Джи Он вот такая?», я развернулась. Как он может говорить такое человеку, который пришел в квартиру одинокого мужчины от невыносимого одиночества? Закинув сумку на плечо, я побежала к входной двери. В тот момент, когда я увидела свои разбросанные кроссовки рядом с его аккуратно стоящей парой, меня отбросило назад. Сила, с которой меня дернули за руку, была такой, что я выронила сумку. Бух. На упавшей сумке переплелись наши руки. Его рука, удерживающая меня, тихо дрожала.

— Куда собралась?

— Домой.

— Не смеши. Сядь туда.

— Сам не смеши. Отпусти.

— Не отпущу.

— Отпу... Отпусти...!

Когда я уперлась, не поддаваясь, он пустил в ход вторую руку. Подхватил меня, дрыгающую ногами и размахивающую руками, как легкую плюшевую куклу. Я повисла у него на плече, продолжая барахтаться. Но сопротивление тела было бесполезно. Моя ложь о том, что у меня болит живот, сработала лишь на мгновение. Увидев мое перекошенное от злости лицо, он снова зашагал своими длинными ногами.

— Отпусти. Я правда ненавижу такое!

— Отпущу.

Игнорируя мою просьбу опустить меня на пол, он сменил курс на диван. К тому времени я, истратив все силы, рухнула на диван, как срубленное дерево. Мужчина, не проронив ни капли пота, сел на колени на голый пол. Не стоит недооценивать его, сидящего в шаге от меня. Посмотрите на его плечи, вздымающиеся в такт моим, на его глаза, в которых нет ни капли покорности. Он следит за мной, как ястреб, зная, что я могу рвануть к двери в любой момент. Казалось, наше противостояние продлится всю ночь.

— Я уйду домой.

— Попробуй, если сможешь.

— Ты что, запереть меня собрался...

Я хотела саркастически поддеть его, чтобы выведать скрытые намерения. Но проблема была в том, что мой взгляд зацепился за кое-что неожиданное. Его футболка сбилась, обнажив плечо. Видимо, из-за того, что я брыкалась у него на руках. И я не могла отвести взгляд от линии, спускающейся от шеи к плечу. На плече мужчины, как рисунок, как татуировка, был шрам, которого там быть не должно.

— Подожди.

Я сползла с дивана, как вода, и встала перед ним на колени. Без колебаний я дернула за и без того растянутую футболку. Поняв, что я собираюсь сделать, он отвернул голову. Это движение, попытка избежать моего прикосновения, заставило мои руки двигаться быстрее.

— Что это?

— Что?

— Кан Ы Тэ!

Я хотела услышать любое жалкое оправдание: ударился, упал, попал в аварию. Я ведь фыркала, что время было жестоко не только к нему. Моя уверенность в победе рассыпалась в прах. Передо мной был шрам, о котором я не знала. Он говорил о безжалостности прошедших лет. Рука, тянувшая футболку, упала ему на бедро.

— Что это? Где ты поранился?

— Это не все.

— Что?

— Хочешь увидеть еще?

Я забыла о его простой натуре. О том, что если одна цель достигнута, остальное неважно. Мужчина одним движением стянул растянутую футболку. Мышцы, которых стало вдвое больше, чем во времена жизни в доме с синими воротами, полностью изменили линии его тела. Ни капли мягкости, только твердость. На теле, от одного вида которого бросало в жар, было пять или шесть шрамов. От ножа, от огня, от чего-то еще. Когда я нажала ладонью на шрам, глаза обожгло слезами.

— Как ты можешь показывать это и радоваться? Дурак.

— Если увидишь, не уйдешь же.

— Это сейчас важно?

— Для меня — да.

Я думала, что его способ любви — расставить капканы в пещере и ждать — мне не подходит. Я хотела гулять с ним под голубым небом с белыми облаками. Но я не знала этого. Чтобы увидеть ясный день, чтобы ходить по траве, чтобы держать за руку меня, мастера побегов, он пожертвовал своим телом и молодостью. Он обрел спокойствие, не давая мне даже спросить, кто это сделал. Завладев моим вниманием и беспокойством, он, став еще смелее, взял меня за запястье.

— Хочешь потрогать здесь?

Накрыв мою руку своей, он заставил меня погладить его грудь. Ладонью я исследовала его торс — грубый, но в то же время словно высеченный скульптором. Шрамы, ставшие его гордостью — длинные и короткие, — оставляли царапины на моем сердце. Не зная этого, мужчина, накрыв мою руку на своей груди, попытался поцеловать меня. Его склоненная голова медленно приближалась.

— Джи Он.

— Не зови меня так.

— Я сделаю так, что ты больше не будешь одинока.

— ...С этим телом?

Я не настолько глупа, чтобы не понять, что последует за поцелуем. Даже с закрытыми глазами я чувствовала, где скользит его взгляд. Мужчина, получивший шанс, показав шрамы, был очень хитер. И одновременно хрупок. В его глазах мои слезы, наверное, выглядят как ливень или шторм. Вздох — как предвестник землетрясения. Видимо, я была тем единственным, что он хотел получить, даже если мир искромсал его. Поэтому его шрамы — шрамы только для меня. Для него это гордость, доказательство того, что он может обладать Ян Джи Он.

— Останься.

— Не... хочу.

— И завтра, и послезавтра. Спи со мной, одиноким.

Сегодня его слова имели особый вес. Взгляд мужчины, смотревшего на мои губы, как в детской игре, и мой взгляд встретились. Искра в форме звезды вспыхнула на кончиках наших взглядов. Это было началом страсти.